ПЕЛЕВИН
ТЕКСТЫ
КУПИТЬ
СТАТЬИ
ИНТЕРВЬЮ
ИЛЛЮСТРАЦИИ
ФОТОГРАФИИ
СООБЩЕСТВО
ОБЩЕНИЕ (ЧАТ)
ФОРУМ
СУШИ-БАР
ЛИКИ НИКОВ
ГАЛЕРЕЯ
ЛЕНТА НОВОСТЕЙ
О ПРОЕКТЕ
ССЫЛКИ
КАРТА САЙТА
РЕКЛАМА НА САЙТЕ
КОНТАКТЫ
ПРОЕКТЫ
Скачать Аудиокниги
Виктор Олегыч (tm): ни слова о любви
текфйозй
Хостинг осуществляет компания Зенон Н.С.П.
Романы

Виктор Пелевин
Чапаев и Пустота. Шестая часть

— Следующая станция — «Динамо», — сказал голос в динамике.

Сидящий напротив пассажир — очень странного вида мужик с рябым и круглым лицом, в грязном ватном халате и чалме со следами зеленой краски — поймал бессмысленный взгляд Сердюка, уже несколько минут уставленный ему в глаза, почесал ухо, приложил два пальца к чалме и громко сказал:

— Хайль Гитлер!

— Гитлер хайль, — вежливо ответил Сердюк и отвел взгляд.

Совершенно непонятно было, что это за человек и почему он ездит в метро, имея харю, с которой можно кататься по меньшей мере в «БМВ».

Прямо над головой человека в халате висел рекламный плакат, на котором когда-то было написано: «Хлеб — ваше богатство». Буквы «х» и «л » были стерты, а в конце предложения был добавлен восклицательный знак. Сердюк сочувственно вздохнул, покосился вправо и стал читать книгу, лежащую на коленях у соседа по лавке. Это была затрепанная брошюра, обернутая в газету, на которой было написано шариковой ручкой: «Японский милитаризм». Видимо, брошюра была каким-то полусекретным советским пособием. Бумага была желтой от старости, шрифт странным, в тексте присутствовало множество набранных курсивом японских слов.

«Социальный долг, — прочел Сердюк, — сплетается у них с чувством естественного человеческого долга, рождая пронзительную эмоциональность драмы. Такой долг выражен для японцев в понятиях он и гири, вовсе не ушедших еще в прошлое. Он — это долг благодарности ребенка к родителям, вассала к сюзерену, гражданина к государству. Гири — обязанность, обязательство, требующие от каждого человека действовать в согласии с его положением и местом в обществе. Это также обязанность по отношению к себе самому: соблюдение чести и достоинства своей личности, своего имени. Должно быть готовым принести себя в жертву во имя он и гири, своего рода социального, профессионального и человеческого кодекса поведения.»

Сосед, видимо, заметил, что Сердюк читает его книгу, и поднял ее к самому лицу, вдобавок полуприкрыв ее, так что текст стал совершенно невидимым. Сердюк закрыл глаза.

«Потому и живут нормально, — подумал он, — что все время про долг помнят. А не бухают без конца, как у нас.»

Неизвестно, что происходило в его голове в течение следующих нескольких минут, но, когда поезд остановился на «Пушкинской», Сердюк вышел из вагона со сложившимся в душе желанием выпить, даже не выпить, а нажраться. Но это желание сначала было неоформленным и неосознанным и воспринималось в качестве смутной тоски по чему-то недостижимому и как бы утерянному, а свою настоящую форму обрело только тогда, когда Сердюк оказался перед длинной батареей бронированных киосков, из смотровых щелей которых без выражения глядели на вражескую территорию одинаковые кавказские лица.

Остановиться на каком-нибудь конкретном напитке было трудно. Ассортимент был большой, но какой-то второсортный, как на выборах. Сердюк долго колебался, пока не увидел в одном из киосков бутылку портвейна под названием «Ливадия ».

При первом взгляде на эту бутылку Сердюк ясно вспомнил одно забытое утро из юности: заставленный какими-то ящиками закоулок во дворе института, солнце на желтых листьях и хохочущие однокурсники, передающие друг другу бутылку такого же портвейна (правда, с чуть другой этикеткой — тогда еще не были поставлены точки над «i»). Еще Сердюк вспомнил, что в этот закоулок, скрытый со всех сторон от наблюдателей, надо было пролезать между прутьев ржавой решетки, пачкавшей куртку. Но главным во всем этом был не портвейн и не решетка, а на секунду мелькнувшие в памяти и отозвавшиеся печалью в сердце необозримые возможности и маршруты, которые заключал в себе тогда мир, простиравшийся во все стороны вокруг отгороженного решеткой угла двора.

А вслед за этим воспоминанием пришла совершенно невыносимая мысль — о том, что мир сам по себе с тех пор совсем не изменился, просто увидеть его под тем углом, под которым это без всяких усилий удавалось тогда, нельзя: никак теперь не протиснуться между прутьев, никак, да и некуда больше протискиваться, потому что клочок пустоты за решеткой уже давно заполнен оцинкованными гробами с жизненным опытом.

Но если нельзя было увидеть мир под тем же углом, его, без сомнения, можно было увидеть под тем же градусом. Сунув в амбразуру киоска деньги, Сердюк подхватил выскочившую оттуда зеленую гранату, пересек улицу, осторожно прошел между луж, в которых отражалось предвечернее весеннее небо, сел на лавку напротив зеленого Пушкина и зубами сорвал с бутылки пластмассовую пробку. Портвейн оказался таким же точно на вкус, как и прежде, и это было лишним доказательством того, что реформы не затронули глубинных основ русской жизни, пройдясь шумным ураганчиком только по самой ее поверхности.

В несколько длинных глотков прикончив бутылку, Сердюк аккуратно кинул ее в кусты за гранитным бордюром. Туда двинулась интеллигентная старушка, до этого делавшая вид, что читает газету. Сердюк откинулся на спинку лавки.

Опьянение по своей природе безлико и космополитично. В наступившем через несколько минут кайфе не присутствовало ничего из того, что обещала и подразумевала этикетка с кипарисами, античными арками и яркими звездами в темно-синем небе. Никак не ощущалось, что портвейн левобережный, и даже мелькнула в голове догадка, что будь этот портвейн правобережным или вообще каким-нибудь молдавским, окружающий мир претерпел бы те же самые изменения.

А изменения с миром произошли, и довольно явственные — он перестал казаться враждебным, и шедшие мимо люди постепенно превратились из адептов мирового зла в его жертв, даже не догадывающихся о том, что они жертвы. Еще через минуту что-то случилось с самим мировым злом — оно то ли куда-то пропало, то ли просто перестало быть существенным. Опьянение достигло своего блаженного зенита, на несколько минут замерло в высшей точке, а потом обычный груз пьяных мыслей поволок Сердюка назад в реальность.

Мимо Сердюка прошло трое школьников, и долетели ломающиеся голоса, энергично повторяющие слово «базар». Их уменьшающиеся спины двигались в сторону припаркованного у тротуара японского джипа-амфибии с большой лебедкой на носу. Прямо над джипом, на другой стороне Тверской, торчал знак «Мак-Дональдса », похожий на желтый зубец невидимой крепостной стены. Сердюк подумал, что вс вместе — спины уходящих школьников, джип и желтая «М» на красном фоне — чем-то напоминает картину Дейнеки «Будущие летчики». Было даже понятно, чем именно — определенностью дальнейшей судьбы персонажей, которая была вполне ясна в обоих случаях. Будущие налетчики уже нырнули в подземный переход, а Сердюк все размышлял на эту тему: ему вспомнился американский фильм «Убить Голландца» со снятым в нынешней Москве Нью-Йорком тридцатых годов — в фильме на стене одной из гангстерских квартир висела репродукция «Будущих летчиков», что придавало фильму темную и страшноватую многозначность.

Впрочем, о политике Сердюк размышлял совсем недолго, и скоро его мысли вернулись к прочитанному в метро отрывку.

«Японцы, — подумал Сердюк, — великий народ! Только подумать — две атомных бомбы на них кинули, острова отняли, а вот выжили ведь… И почему у нас только на Америку смотрят? На фиг нам она вообще нужна, эта Америка? Надо за Японией идти — мы же соседи. Бог велел. И им тоже с нами дружить надо — вместе эту Америку и дожмем… И атомную бомбу им вспомним, и Беловежскую пущу…»

Каким-то неуловимым, но непротиворечивым образом эти мысли перетекли в решение взять еще одну. Некоторое время Сердюк размышлял, что купить. Портвейна больше не хотелось. После игривого левобережного адажио уместным казалось долгое спокойное анданте — хотелось чего-то простого и безбрежного, как океан из «Клуба путешествий» или пшеничное поле с акции, на которую Сердюк обменял свой ваучер. Несколько минут подумав, он решил взять голландского спирта, и только по дороге к ларьку понял, что остановил на нем свой выбор из-за вспомнившегося фильма.

Но это, конечно, было неважно. Вернувшись на ту же лавку, он открыл бутылку, налил половину пластмассового стаканчика, выпил и, ловя обожженным ртом воздух, разорвал газету, в которую был завернут купленный на закуску гамбургер. На глаза ему попалась странная эмблема — красный цветок с несимметричными лепестками, вписанный в овал. Под эмблемой было объявление:

«Московское отделение японской фирмы »Тайра инкорпорейтед» производит набор сотрудников на конкурсной основе. Необходимо знание английского языка и навыки работы с компьютером».

Сердюк покрутил головой. На секунду ему показалось, что рядом с этим объявлением напечатано другое, украшенное похожим знаком. Он внимательно осмотрел газетный лист и понял, в чем дело. Действительно, овалов было два — рядом с окруженным линией цветком было кольцо лука, торчащий из-под хлебной корки край посеревшей мертвой плоти со следами ножа и кровавый потек кетчупа. Сердюк с удовлетворением отметил, что разные пласты реальности уже начали смешиваться, аккуратно выдрал объявление из газеты, слизнул с него каплю кетчупа, сложил вдвое и спрятал в карман.

Дальше все было как обычно.


Проснулся Сердюк от тошноты и серого утреннего света. Главным раздражителем был, конечно, свет — как всегда, казалось, что к нему для дезинфекции подмешана хлорка. Оглядевшись, Сердюк понял, что находится у себя дома, а вчера вечером, по всей видимости, были гости (кто именно, он не помнил). С трудом встав с пола, он снял заляпанные грязью куртку и шапку, вышел в коридор и повесил их на крючок. После этого ему пришла в голову мысль, что в холодильнике может оказаться пиво — несколько раз в жизни такое действительно случалось. Но когда до холодильника оставалось всего несколько метров, на стене зазвонил телефон. Сердюк снял трубку и попытался сказать «алло», но даже попытка заговорить была связанна с такими страданиями, что вместо этого он простонал в нее что-то вроде «ох-е-е-е».

— Охае дзеймас, — бодро повторила трубка. — Господин Сердюк?

— Да, — сказал Сердюк.

— Здравствуйте. Меня зовут Ода Нобунага, и я имел беседу с вами вчера вечером. Точнее, сегодня ночью. Вы были так любезны, что нанесли мне звонок.

— Да, — сказал Сердюк, свободной рукой хватаясь за голову.

— Я обсудил ваше предложение с господином Есицунэ Кавабатой, и он готов принять вас сегодня с целью интервью в три часа дня.

Голос в трубке был незнакомым. Сразу сделалось ясно, что это иностранец, — хотя акцента не чувствовалось совершенно, собеседник делал паузы, словно перебирая весь свой лексикон в поисках подходящего слова.

— Весьма благодарен, — сказал Сердюк. — А какое предложение?

— Которое вы вчера сделали. Или сегодня, если точно.

— А-а! — сказал Сердюк, — а-а-а!

— Запишите адрес, — сказал Ода Нобунага.

— Сейчас, — сказал Сердюк, — секунду. Ручку возьму.

— А почему у вас блокнота с ручкой возле телефона нет? — с явным раздражением в голосе спросил Нобунага. — Деловому человеку надо иметь.

— Записываю.

— Метро «Нагорная», выход направо, сразу будет железный забор. Там будет дом. Вход во дворе. Точный адрес — Пятихлебный переулок, дом пять. Там будет это… Табличка.

— Спасибо.

— У меня все. Как говорится, саенара, — сказал Нобунага и повесил трубку.

Пива в холодильнике не оказалось.


Поднявшись со станции «Нагорная» на поверхность земли задолго до назначенного срока, Сердюк сразу же увидел обитый облупленной жестью забор, но не поверил, что это тот самый, о котором говорил господин Нобунага, — слишком уж этот забор был неказист и грязен. Некоторое время он ходил по окрестностям и останавливал редких прохожих, спрашивая, где Пятихлебный переулок. Никто, похоже, этого не знал, а может, не говорил: попадались Сердюку в основном медленно плетущиеся куда-то старухи в темном.

Места вокруг были дикие, похожие на заросшие бурьяном остатки разбомбленного в далеком прошлом индустриального района. Из травы кое-где торчало ржавое железо, было много простора и неба, а на горизонте чернела полоса леса. Но несмотря на эти банальные черты, район был очень необычный. Стоило посмотреть на запад, туда, где зеленел забор, и перед глазами открывалась обычная городская панорама. Но стоило посмотреть на восток, и в поле зрения попадало только огромное голое поле, над которым торчало несколько похожих на виселицы фонарей — словно Сердюк попал прямо на секретную границу между постиндустриальной Россией и изначальной Русью.

Район был не из тех, где серьезные иностранные конторы открывают свои офисы, и Сердюк решил, что это совсем маленькая фирмочка, где работает несколько не приспособленных к жизни японцев (почему-то ему вспомнились крестьяне из «Семи самураев»). Стало ясно, почему они проявили к его пьяному звонку такой интерес, и Сердюк даже ощутил прилив сочувствия и теплоты к этим недалеким людям, не сумевшим, как и он, удобно устроиться в жизни — и уж, конечно, мучившие его всю дорогу мысли о том, что надо было все-таки побриться, пропали.

Под описание господина Тайра «там будет дом» подходило несколько десятков зданий в поле видимости. Сердюк почему-то решил, что ему нужна серая восьмиэтажка со стеклянным гастрономом на первом этаже. И действительно, походив минуты три по ее двору, он заметил на стене латунный квадратик с надписью «ТОРГОВЫЙ ДОМ ТАЙРА» и крошечную кнопку звонка, с первого взгляда незаметную среди неровностей стены. Примерно в метре от таблички на огромных петлях висела грубая железная дверь, крашенная зеленой краской. Сердюк растеряно поглядел по сторонам. Кроме этой двери, табличка могла относиться разве что к чугунному люку в асфальте. Дождавшись, когда часы покажут без двух минут три, Сердюк позвонил.

Дверь открылась сразу же. За ней стоял неизбежный амбал в камуфляже, с черной резиновой палкой в руках. Сердюк кивнул ему, открыл было рот, чтобы объяснить причину своего визита, да так и замер с открытым ртом.

За дверью был небольшой вестибюль, в котором стояли стол с телефоном и стул, а на стене этого вестибюля было огромное панно с изображением уходящего в бесконечность коридора. Вглядевшись в это панно как следует, Сердюк понял, что это никакое не панно, а настоящий коридор, начинающийся за стеклянной дверью. Коридор был очень странным — с висящими на стенах фонарями, сквозь тонкую рисовую бумагу которых просвечивали дрожащие огоньки, и полом, посыпанным толстым слоем желтого песка, поверх которого, одна к одной, лежали узкие циновки из расщепленного бамбука, соединяясь в нечто вроде ковровой дорожки. На фонарях ярко-красной краской был нарисован тот же знак, что и на объявлении в газете, — цветок с четырьмя ромбическими лепестками (боковые были длинней), заключенными в овал. Вел коридор не в бесконечность, как показалось сначала, а просто плавно (Сердюк первый раз видел такую планировку в московском доме) поворачивал вправо, и его конец оставался невидимым.

— Чего надо? — нарушил тишину охранник.

— У меня встреча с господином Кавабатой, — придя в себя, сказал Сердюк, — в три часа.

— А. Ну так заходите скорее. А то они не любят, когда дверь открыта подолгу.

Сердюк шагнул внутрь, и охранник, закрыв дверь, повернул похожую на вентиль рукоять массивного замка.

— Разувайтесь, пожалуйста, — сказал он. — Вон гэта.

— Что? — не понял Сердюк.

— Гэта. Ну, тапки ихние. Внутри только в них ходят. Порядок такой.

Сердюк увидел на полу несколько пар деревянной обуви, на вид очень громоздкой и неудобной, — это было что-то вроде высокой колодки с раздваивающейся веревочной лямкой, причем одеть такую колодку можно было только на босую ногу, потому что лямка вдевалась между большим и средним пальцами ноги. У него мелькнула мысль, что охранник шутит, но он заметил в углу несколько пар черных лаковых туфель, из которых торчали носки. Сев на невысокую лавку, он принялся разуваться. Когда процедура была закончена, он поднялся и отметил, что гэта сделали его сантиметров на десять выше.

— Теперь можно? — спросил он.

— Можно. Берите фонарь и вперед по коридору. Комната номер три.

— Зачем фонарь? — удивился Сердюк.

— Принято так, — сказал охранник, снимая со стены один из фонарей и протягивая его Сердюку. — Вы ведь галстук тоже не от холода носите.

Сердюк, после многолетнего перерыва повязавший этим утром галстук, нашел этот аргумент достаточно убедительным. К тому же ему очень хотелось заглянуть внутрь фонаря, чтобы выяснить, настоящий там огонек или нет.

— Комната номер три, — повторил охранник, — только цифры там японские. Это где три черточки одна над другой. Ну, знаете — как триграмма «небо».

— А, — сказал Сердюк, — понял.

— И ни в коем случае не стучите. Просто дайте понять, что вы за дверью, — кашляните там или скажите что-нибудь. И ждите, что вам скажут.

По-журавлиному высоко поднимая ноги и держа фонарь в вытянутой руке, Сердюк пошел вперед. Идти было очень неудобно, циновки негодующе скрипели под ногами, и Сердюк даже покраснел, представив себе, как охранник тихо смеется, глядя ему вслед. За плавным поворотом оказалась небольшая полутемная зала с черными балками под потолком. Сначала Сердюк не увидел вокруг никаких дверей, а потом понял, что высокие стенные панели и есть двери, которые сдвигаются вбок. На одной из этих панелей висел листок бумаги. Сердюк поднес к нему фонарь, увидел три нарисованные тушью черточки и понял, что это и есть комната номер три.

Из-за двери доносилась тихая музыка. Играл незнакомый струнный инструмент — тембр звуков был необычным, а мелодия, построенная на странных и, как отчего-то показалось Сердюку, древних созвучиях, была печальной и протяжной. Сердюк кашлянул. Никакого ответа из-за стены не последовало. Он кашлянул еще раз, громче, и подумал, что если ему придется кашлять еще раз, то его, скорее всего, вырвет.

— Войдите, — сказал голос из-за двери.

Сердюк двинул перегородку влево, и увидел комнату, пол которой был застелен простыми темными циновками. В углу комнаты, поджав под себя ноги, сидел на россыпи разноцветных подушечек босой человек в темном костюме. Он играл на странном инструменте, похожем на длинную лютню с небольшим резонатором, и на появление Сердюка не отреагировал никак. Его лицо трудно было назвать монголоидным — скорее в его чертах было что-то южное (мысли Сердюка даже проехались по вполне конкретному маршруту — он вспомнил о своей прошлогодней поездке в Ростов-на-Дону). На полу комнаты стояли одноконфорочная электрическая плитка с объемистой кастрюлей и черный обтекаемый факс, провода от которого уходили в дыру в стене. Сердюк вошел в комнату, поставил фонарь на пол и закрыл за собой дверь.

Человек в костюме последний раз тронул струну, поднял вверх воспаленные глаза, провожая навсегда уходящую из мира ноту, и аккуратно положил свой инструмент на пол. Его движения были медленными и очень бережными, словно он боялся оскорбить неловким или резким жестом кого-то присутствующего в комнате, но невидимого Сердюку. Вынув из нагрудного кармана пиджака платок, он смахнул с глаз слезы и повернулся к Сердюку. Некоторое время они смотрели друг на друга.

— Здравствуйте. Моя фамилия Сердюк.

— Кавабата, — сказал человек.

Он вскочил на ноги, быстро подошел к Сердюку и взял его за руку. Его ладонь была холодной и сухой.

— Прошу вас, — сказал он и буквально потащил Сердюка к россыпи подушек. — Садитесь. Прошу вас, садитесь.

Сердюк сел.

— Я… — начал было он, но Кавабата перебил:

— Ничего не хочу слышать. У нас в Японии есть традиция, очень древняя традиция, которая до сих пор жива, — если к вам в дом входит человек с фонарем в руках, а на ногах у него гэта, это значит, что на улице ночь и непогода, и первое, что вы должны сделать, это налить ему подогретого сакэ.

С этими словами Кавабата выдернул из кастрюли толстую бутылку с коротким горлышком. Она была закрыта герметичной пробкой, а к горлышку была привязана длинная нить, за которую Кавабата ее и достал. Откуда-то появились два маленьких фарфоровых стаканчика с неприличными рисунками — на них красавицы с неестественно высокими бровями замысловато отдавались серьезного вида мужчинам в маленьких синих шапочках. Кавабата наполнил их до краев.

— Прошу, — сказал он и протянул Сердюку один из стаканчиков.

Сердюк опрокинул содержимое в рот. Жидкость больше всего напоминала водку, разбавленную рисовым отваром. Кроме того, она была горячей — возможно, по этой причине Сердюка вырвало прямо на циновки сразу же после того, как он ее проглотил. Охватившие его стыд и отвращение к себе были такими, что он просто взял и закрыл глаза.

— О, — вежливо сказал Кавабата, — на улице, должно быть, настоящая буря.

Он хлопнул в ладоши.

Сердюк приоткрыл глаза. В комнате появилось две девушки, одетые очень похоже на женщин, изображенных на стаканах. Больше того, у них были такие же высокие брови — приглядевшись, Сердюк понял, что они нарисованы тушью на лбу. Словом, сходство было таким полным, что мысли Сердюка не приняли вольного оборота только из-за пережитого несколько секунд назад позора. Девушки быстро свернули испачканные циновки, постелили на их место свежие и исчезли за дверью — но не за той, через которую вошел Сердюк, а за другой, оказалось, что еще одна стенная панель сдвигается в сторону.

— Прошу, — сказал Кавабата.

Сердюк поднял взгляд. Японец протягивал ему новый стаканчик сакэ. Сердюк жалко улыбнулся и пожал плечами.

— На этот раз, — сказал Кавабата, — все будет хорошо.

Сердюк выпил. Действительно, на этот раз все вышло иначе — сакэ плавно проскользнуло внутрь и исцеляющим теплом растеклось по телу.

— Понимаете, в чем дело, — сказал он, — я…

— Сперва еще одну, — сказал Кавабата.

На полу звякнул факс, и из него полез густо покрытый иероглифами лист бумаги. Кавабата дождался, когда бумага остановится, вырвал лист из машины и погрузился в его изучение, совершенно забыв про Сердюка.

Сердюк огляделся по сторонам. Стены комнаты были обшиты одинаковыми деревянными панелями, и теперь, когда сакэ сняло последствия вчерашнего приступа ностальгии, каждая из них стала казаться дверью, ведущей в неизвестное. Впрочем, одна из панелей, на которой висела гравюра, дверью явно не была.

Как и вс в офисе господина Кавабаты, гравюра была странной. Она представляла собой огромный лист бумаги, в центре которого постепенно как бы сгущалась картинка, состоящая из небрежно намеченных, но точных линий. Она изображала нагого мужчину (его фигура была сильно стилизована, но о том, что это мужчина, можно было догадаться по реалистично воспроизведенному половому органу), стоящего на краю обрыва. На шее мужчины висело несколько тяжелых разнокалиберных гирь, в руках было по мечу, его глаза были завязаны белой тряпкой, а под ногами начинался крутой обрыв. Было еще несколько мелких деталей — садящееся в туман солнце, птицы в небе и крыша далекой пагоды, но, несмотря на эти романтические отступления, главным, что оставалось в душе от взгляда на гравюру, была безысходность.

— Это наш национальный художник Акэти Мицухидэ, — сказал Кавабата, — тот самый, что отравился недавно рыбой фугу. Как бы вы определили тему этой гравюры?

Глаза Сердюка скользнули по изображенному на рисунке человеку, поднявшись от оголенного члена к висящим на груди гирям.

— Ну да, конечно, — сказал он неожиданно для себя. — Он и гири. То есть «он » и «гири».

Кавабата хлопнул в ладоши и рассмеялся.

— Еще сакэ, — сказал он.

— Вы знаете, — ответил Сердюк, — я бы с удовольствием, но, может быть, сначала все-таки интервью? Я быстро пьянею.

— Интервью уже закончилось, — сказал Кавабата, наливая в стаканчики. — Видите ли, в чем дело, — наша фирма существует очень давно, так давно, что, если я скажу вам, вы, боюсь, не поверите. Главное для нас — это традиции. К нам, если позволите мне выразиться фигурально, можно попасть только через очень узкую дверь, и вы только что сделали сквозь нее уверенный шаг. Поздравляю.

— Какая дверь? — спросил Сердюк.

Кавабата указал на гравюру.

— Вот эта, — сказал он. — Единственная, которая ведет в «Тайра инкорпорейтед».

— Не очень понимаю, — сказал Сердюк. — Насколько я себе представляю, вы занимаетесь торговлей, и для вас…

Кавабата поднял ладонь.

— Я часто с ужасом замечаю, — сказал он, — что пол-России успело заразиться отвратительным западным прагматизмом. Конечно, я не имею в виду вас, но у меня есть все основания для таких слов.

— А что плохого в прагматизме? — спросил Сердюк.

— В древние времена, — сказал Кавабата, — в нашей стране чиновников назначали на важные посты после экзаменов, на которых они писали сочинения о прекрасном. И это был очень мудрый принцип — ведь если человек понимает в том, что неизмеримо выше всех этих бюрократических манипуляций, то уж с ними-то он без сомнения справится. Если ваш ум с быстротой молнии проник в тайну зашифрованной в рисунке древней аллегории, то неужели для вас составят какую-нибудь проблему все эти прайс-листы и накладные? Никогда. Больше того, после вашего ответа я почту за честь выпить с вами. Прошу вас, не отказывайтесь.

Выпив еще одну, Сердюк неожиданно для себя провалился в воспоминания о вчерашнем дне — оказывается, с Пушкинской площади он поехал на Чистые Пруды. Правда, было не очень ясно, зачем, — в памяти остался только памятник Грибоедову, видный под каким-то странным ракурсом, словно он смотрел на него из-под лавки.

— Да, — задумчиво сказал Кавабата, — а ведь, в сущности, этот рисунок страшен. От животных нас отличают только те правила и ритуалы, о которых мы договорились друг с другом. Нарушить их — хуже, чем умереть, потому что только они отделяют нас от бездны хаоса, начинающейся прямо у наших ног, — если, конечно, снять повязку с глаз.

Он указал пальцем на гравюру.

— Но у нас в Японии есть и такая традиция — иногда на секунду отступаться глубоко внутри себя от всех традиций, отрекаться, как говорят, от Будды и Мары, чтобы ощутить непередаваемый вкус реальности. И эта секунда иногда рождает удивительные творения искусства…

Кавабата еще раз посмотрел на человека с мечами, стоящего над обрывом, и вздохнул.

— Да, — сказал Сердюк. — У нас сейчас тоже такая жизнь, что человек от всего отступается. А традиции… Ну как, некоторые ходят во всякие там церкви, но в основном человек, конечно, посмотрит телевизор, а потом о деньгах думает.

Он почувствовал, что сильно опустил планку разговора, и надо срочно сказать что-нибудь умное.

— Наверно, — продолжил он, протягивая Кавабате пустой стакан, — это происходит потому, что по своей природе российский человек не склонен к метафизическому поиску и довольствуется тем замешанным на алкоголизме безбожием, которое, если честно сказать, и есть наша главная духовная традиция.

Кавабата налил Сердюку и себе.

— Здесь я позволю себе не вполне согласиться с вами, — сказал он. — И вот почему. Недавно я приобрел для нашей коллекции русского религиозного искусства…

— Вы собираете? — спросил Сердюк.

— Да, — сказал Кавабата, вставая с пола и подходя к одному из стеллажей. — Это тоже один из принципов нашей фирмы. Мы всегда стараемся проникнуть глубоко в душу того народа, с которым ведем дела. Дело здесь не в том, что мы хотим извлечь благодаря этому какую-то дополнительную прибыль, поняв… Как это по-русски? Ментальность, да?

Сердюк кивнул.

— Нет, — продолжал Кавабата, открывая какую-то большую папку. — Дело здесь скорее в желании возвысить до искусства даже самую далекую от него деятельность. Понимаете ли, если вы продаете партию пулеметов, так сказать, в пустоту, из которой вам на счет поступают неизвестно как заработанные деньги, то вы мало чем отличаетесь от кассового аппарата. Но если вы продаете ту же партию пулеметов людям, про которых вам известно, что каждый раз, когда они убивают других, они должны каяться перед тремя ипостасями создателя этого мира, то простой акт продажи возвышается до искусства и приобретает совсем другое качество. Не для них, конечно, — для вас. Вы в гармонии, вы в единстве со вселенной, в которой вы действуете, и ваша подпись под контрактом приобретает такой же экзистенциальный статус… Я правильно говорю это по-русски?

Сердюк кивнул.

— Такой же экзистенциальный статус, какой имеют восход солнца, морской прилив или колебание травинки под ветром… О чем это я говорил вначале?

— О вашей коллекции.

— А, ну да. Вот, не угодно ли взглянуть?

Он протянул Сердюку большой лист, покрытый тонким слоем защитной кальки.

— Только прошу вас, осторожнее.

Сердюк взял лист в руки. Это был кусок пыльного сероватого картона, судя по всему, довольно старого. На нем черной краской сквозь грубый трафарет было косо отпечатано слово «Бог».

— Что это?

— Это русская концептуальная икона начала века, — сказал Кавабата. — Работа Давида Бурлюка. Слышали про такого?

— Что-то слышал.

— Он, как ни странно, не очень известен в России, — сказал Кавабата. — Но это не важно. Вы только вглядитесь!

Сердюк еще раз посмотрел на лист. Буквы были рассечены белыми линиями, оставшимися, видимо, от скреплявших трафарет полосок бумаги. Слово было напечатано грубо, и вокруг него застыли пятна краски — все вместе странно напоминало след сапога.

Сердюк поймал взгляд Кавабаты и протянул что-то вроде «Да-ааа».

— Сколько здесь смыслов, — продолжал Кавабата. — Подождите, молчите — я попробую сказать о том, что вижу сам, а если упущу что-нибудь, вы добавите. Хорошо?

Сердюк кивнул.

— Во-первых, — сказал Кавабата, — сам факт того, что слово «Бог» напечатано сквозь трафарет. Именно так оно и проникает в сознание человека в детстве — как трафаретный отпечаток, такой же, как и в мириадах других умов. Причем здесь многое зависит от поверхности, на которую оно ложится, — если бумага неровная и шероховатая, то отпечаток на ней будет нечетким, а если там уже есть какие-то другие слова, то даже не ясно, что именно останется на бумаге в итоге. Поэтому и говорят, что Бог у каждого свой. Кроме того, поглядите на великолепную грубость этих букв — их углы просто царапают взгляд. Трудно поверить, что кому-то может прийти в голову, будто это трехбуквенное слово и есть источник вечной любви и милости, отблеск которых делает жизнь в этом мире отчасти возможной. Но, с другой стороны, этот отпечаток, больше всего похожий на тавро, которым метят скот, и есть то единственное, на что остается уповать человеку в жизни. Согласны?

— Да, — сказал Сердюк.

— Но если бы все ограничивалось только этим, то в работе, которую вы держите в руках, не было бы ничего особенно выдающегося — весь спектр этих идей можно встретить на любой атеистической лекции в сельском клубе. Но здесь есть одна маленькая деталь, которая делает эту икону действительно гениальной, которая ставит ее — я не боюсь этих слов — выше «Троицы» Рублева. Вы, конечно, понимаете, о чем я говорю, но, прошу вас, дайте мне высказать это самому.

Кавабата сделал торжественную паузу.

— Я, конечно, имею в виду полоски пустоты, оставшиеся от трафарета. Их не составило бы труда закрасить, но тогда эта работа не была бы тем, чем она является сейчас. Именно так. Человек начинает глядеть на это слово, от видимости смысла переходит к видимой форме и вдруг замечает пустоты, которые не заполнены ничем, — и там-то, в этом нигде, единственно и можно встретить то, на что тщатся указать эти огромные уродливые буквы, потому что слово «Бог» указывает на то, на что указать нельзя. Это почти по Экхарту, или… Впрочем, не важно. Много кто пытался сказать об этом словами. Хотя бы Лао-цзы. Помните — про колесо и спицы? Или про сосуд, ценность которого определяется только его внутренней пустотой? А если я скажу, что любое слово — такой же сосуд и все зависит от того, сколько пустоты оно может вместить? Неужели вы станете спорить?

— Нет, — сказал Сердюк.

Кавабата утер со лба капли благородного пота.

— Теперь поглядите еще раз на эту гравюру на стене, — сказал он.

— Да, — сказал Сердюк.

— Видите, как она построена? Сегмент реальности, где помещаются «он» и «гири», расположен в самом центре, а вокруг него — пустота, из которой он возникает и в которую он уходит. Мы в Японии не беспокоим Вселенную ненужными мыслями по поводу причины ее возникновения. Мы не обременяем Бога понятием «Бог». Но, несмотря на это, пустота на гравюре — та же самая, которую вы видите на иконе Бурлюка. Не правда ли, значимое совпадение?

— Конечно, — протягивая пустой стаканчик Кавабате, сказал Сердюк.

— Но вы не найдете этой пустоты в западной религиозной живописи, — наливая, сказал Кавабата. — Там все заполнено материальными объектами — какими-то портьерами, складками, тазиками с кровью и еще Бог знает чем. Уникальное виденье реальности, отраженное в этих двух произведениях искусства, объединяет только нас с вами. Поэтому я считаю, что то, что необходимо России на самом деле, — это алхимический брак с Востоком.

— Честное слово, — сказал Сердюк, — вчера вечером как раз об этом…

— Именно с Востоком, — перебил Кавабата, — а не с Западом. Понимаете? В глубине российской души зияет та же пустота, что и в глубине японской. И именно из этой пустоты и возникает мир, возникает каждую секунду. Ваше здоровье.

Кавабата выпил вслед за Сердюком и покрутил в руке пустую бутылку.

— Да, — сказал он, — ценность сосуда, конечно, в пустоте. Однако ценность этого сосуда в последние несколько минут чрезмерно выросла. Нарушается баланс между ценностью и отсутствием ценности, а это нестерпимо. Самое страшное — это когда пропадает баланс.

— Да, — сказал Сердюк. — Точно. А что, больше нет?

— Можем сходить, — ответил Кавабата и поглядел на часы. — Правда, футбол пропустим…

— Вы увлекаетесь ?

— Болею за «Динамо», — сказал Кавабата и очень по-свойски подмигнул.


В потертой куртке с капюшоном и резиновых сапогах Кавабата полностью потерял сходство с японцем. Теперь он окончательно стал похож на человека, приехавшего из Ростова-на-Дону — причем мелькали даже догадки, зачем именно, и догадки эти были мрачны.

Впрочем, Сердюк давно знал, что большинство иностранцев, встречающихся на московских улицах, на самом деле никакие не иностранцы, а так, мелкая торговая шантрапа, укравшая немного денег и отоварившаяся в магазине «Калинка-Стокман». Настоящие иностранцы, которых в Москве развелось невероятное количество, в целях безопасности уже много лет одевались так, чтобы ничем не отличаться от обычных прохожих. Представление о том, как выглядит обычный московский прохожий, большая их часть получала, понятное дело, из передач Си-Эн-Эн. А Си-Эн-Эн, стараясь показать москвичей, бредущих за призраком демократии по выжженной пустыне реформ, в девяноста случаях из ста давало крупные планы переодетых москвичами сотрудников американского посольства, поскольку выглядели они гораздо натуральнее переодетых иностранцами москвичей. Так что, несмотря на сходство Кавабаты с приезжим из Ростова — а точнее, именно благодаря этому сходству и особенно тому, что он не особенно походил на японца лицом, — сразу делалось ясно, что это чистокровный японец, вышедший на минуту из своего офиса в московский сумрак.

Кроме того, Кавабата вел Сердюка одним из тех маршрутов, которыми пользуются только иностранцы, — нырял в темные проходные дворы, сквозные подъезды и дыры в проволочных заборах, так что Сердюк через несколько минут полностью потерял ориентацию и во всем стал полагаться на своего стремительного спутника. Довольно скоро они вышли на темную кривую улицу, где стояло несколько ларьков, и Сердюк понял, что они прибыли к месту назначения.

— Что будем брать? — спросил Сердюк.

— Я думаю, литр сакэ, — сказал Кавабата. — Будет в самый раз. Ну и чего-нибудь из еды.

— Сакэ? — удивленно спросил Сердюк. — Разве тут есть сакэ?

— Тут как раз есть, — сказал Кавабата. — В Москве всего три палатки, где можно взять нормальное сакэ. Почему, по-вашему, мы здесь офис сделали?

«Шутит», — подумал Сердюк и поглядел на витрину. Набор был самым обычным, за исключением того, что среди бутылок стояли несколько незнакомого вида литрух с этикетками, густо покрытыми иероглифами.

— Черного сакэ, — сказал Кавабата в прорезь ларька. — Две. Да.

Сердюк получил одну бутылку и сунул ее в карман. Другую оставил у себя Кавабата.

— Теперь еще одно дело, — сказал Кавабата, — совсем ненадолго.

Они пошли вдоль линии ларьков и скоро оказались возле небольшого жестяного павильона с дверью, усеянной дырами — не то от пуль, не то от гвоздей, не то, как это обычно бывает, от того и другого вместе. Оба окна павильона были забраны традиционными декоративными решетками, состоящими из согнутого полукругом прута в нижнем углу и расходящихся от него во все стороны ржавых лучей. Над дверью висела вывеска со словами «Товары на все руки».

Внутри павильон выглядел так же, как выглядят все подобные павильоны, — на полках стояли банки с эмалью и олифой, висели образцы кафельных плиток, отдельный прилавок был завален сверкающими сейфовыми замками разных моделей. Но в углу, на перевернутой пластмассовой ванне, стояло нечто такое, чего Сердюк никогда раньше не видел.

Это была черная кираса, сверкающая лаком и мелкими золотыми инкрустациями. Рядом с ней лежал рогатый шлем, кончающийся веером закрывающих шею пластин, тоже покрытых черным лаком. А на лбу шлема сверкала серебряная пятиконечная звезда.

На стене возле кирасы висело несколько разной длины мечей и большой несимметричный лук.

Пока Сердюк разглядывал весь этот арсенал, Кавабата углубился в тихий разговор с продавцом. Говорили они, кажется, о каких-то стрелах. Потом Кавабата попросил снять со стены длинный меч в украшенных белыми ромбами ножнах. Вытянув его наполовину из ножен, он ногтем попробовал лезвие (Сердюк заметил, что Кавабата обращается с мечом очень осторожно и, даже проверяя острие, старается не коснуться лезвия пальцами). Сердюку показалось, что Кавабата совершенно забыл о его существовании, и он решился о себе напомнить.

— Скажите, — обратился он к Кавабате, — а что может значить эта звезда на шлеме? Я полагаю, это какой-то символ?

— О да, — сказал Кавабата. — Символ, и очень древний. Это одна из эмблем Ордена Октябрьской Звезды.

Сердюк хмыкнул.

— Что за орден? — спросил он. — Давали дояркам древности?

Кавабата посмотрел на него долгим взглядом, и угол его рта приподнялся в ответной усмешке.

— Нет, — сказал он. — Этот орден никому никогда не давали. Просто некоторые люди вдруг понимали, что уже могут его носить. Еще точнее, всегда могли.

— А за что он полагается?

— Нет ничего такого, за что он мог бы полагаться.

— Бывают же на свете идиоты, — с чувством сказал Сердюк.

Кавабата резко задвинул меч в ножны. В воздухе мгновенно сгустилась неловкость.

— А вы шутник, — сказал Сердюк, инстинктивно стараясь ее загладить. — Еще бы сказали — орден трудового красного знамени.

— Про такой орден я не слышал, — сказал Кавабата. — Орден желтого флага действительно существует, но это совсем из другой области. И почему вы считаете, что я шутник? Я редко шучу. А когда шучу, предупреждаю об этом тихим смехом.

— Простите, если я сказал что-то не то, — сказал Сердюк. — Я просто пьян.

Кавабата пожал плечами и отдал меч продавцу.

— Будете брать? — спросил продавец.

— Не этот, — сказал Кавабата. — Заверните вон тот, малый.

Пока Кавабата расплачивался, Сердюк вышел на улицу. У него было отвратительное чувство, что он сделал какую-то непоправимую глупость, но, поглядев несколько раз на небо, в котором уже были видны влажные весенние звезды, он успокоился. Потом ему на глаза опять попались растопыренные прутья-лучи с решеток на окнах, и он с грустью подумал, что Россия, в сущности, тоже страна восходящего солнца — хотя бы потому, что оно над ней так ни разу по-настоящему и не взошло до конца. Он решил, что можно будет поделиться этим наблюдением с Кавабатой, но когда тот вышел из павильона, держа под мышкой узкий сверток, эта мысль уже успела забыться, а ей на смену пришло всепоглощающее желание выпить.

Кавабата, казалось, понял все с полувзгляда. Отойдя на несколько метров от двери, он положил сверток рядом с мокрым черным деревом, росшим из дыры в асфальте, и сказал:

— Вы, конечно, знаете, что мы в Японии пьем сакэ разогретым. И, разумеется, никто никогда не будет пить его прямо из бутылки — это полностью противоречит ритуалу. А пить на улице — это просто позор. Но есть один древний способ, который позволяет это сделать, не теряя лица. Он называется «всадник на привале». Еще можно перевести как «отдых всадника».

Не отрывая глаз от Сердюка, Кавабата вынул из кармана бутылку.

— По преданию, — продолжал он, — великий поэт Аривара Нарихира был в свое время отправлен охотничьим послом в провинцию Исэ. Путь туда был не близок, а ездили тогда верхом, и дорога занимала много дней. Было лето. Нарихира ехал в компании друзей, и его возвышенная душа была полна печали и любви. Когда всадники уставали, они слезали с коней и подкрепляли свои силы простой едой и несколькими глотками сакэ. Чтобы не привлечь разбойников, они не разводили огня и пили его холодным. И при этом они читали друг другу дивные стихи о том, что видели вокруг, и о том, что лежало у них на сердце. А потом они снова отправлялись в путь…

Кавабата открутил пробку.

— Оттуда и пошла эта традиция. Когда пьешь сакэ таким образом, полагается думать о мужах древности, а потом мысли эти должны постепенно перетечь в светлую печаль, которая рождается в вашем сердце, когда вы одновременно осознаете зыбкость этого мира и захвачены его красотой. Давайте же вместе…

— С удовольствием, — сказал Сердюк и протянул руку за бутылкой.

— Не так сразу, — сказал Кавабата, отдергивая бутылку. — Вы первый раз участвуете в этом ритуале, так что позвольте объяснить вам последовательность действий, из которых он состоит, и их значение. Делайте как я, а я буду объяснять вам символический смысл того, что происходит.

Кавабата поставил бутылку рядом со свертком.

— Сначала полагается привязать коня, — сказал он.

Он подергал нижнюю ветку дерева, проверяя ее на прочность, а потом покрутил вокруг нее руками, словно обматывая ее веревкой. Сердюк понял, что ему следует сделать то же самое. Подняв руки к ветке повыше, он примерно повторил манипуляции Кавабаты под его внимательным взглядом.

— Нет, — сказал Кавабата, — ему же неудобно.

— Кому? — спросил Сердюк.

— Вашему коню. Вы привязали его слишком высоко. Как же он будет щипать траву? Ведь это не только ваш отдых, но и отдых вашего верного спутника.

На лице Сердюка отразилось недоумение, и Кавабата вздохнул.

— Поймите, — терпеливо сказал он, — совершая этот ритуал, мы как бы переносимся в эпоху Хэйан. Сейчас мы едем в провинцию Исэ, и вокруг — лето. Умоляю вас, перевяжите узду.

Сердюк решил, что умнее будет не спорить. Покрутив руками над верхней веткой, он затем поводил ими над нижней.

— Совсем другое дело, — сказал Кавабата. — А теперь полагается сложить стихи о том, что вы видите вокруг.

Он закрыл глаза, несколько секунд помолчал, а потом произнес длинную гортанную фразу, в которой Сердюк не уловил ни ритма, ни рифмы.

— Это примерно о том, о чем мы говорили, — пояснил он. — О том, как невидимые кони щиплют невидимую траву, и еще о том, что это куда как реальней, чем этот асфальт, которого, по сути, нет. Но в целом все построено на игре слов. Теперь ваша очередь.

Сердюк почувствовал себя тягостно.

— Не знаю даже, что сказать, — сказал он извиняющимся тоном. — Я не пишу стихов и не люблю их. Да и к чему слова, когда на небе звезды?

— О, — воскликнул Кавабата, — великолепно! Великолепно! Как вы правы! Всего тридцать два слога, но стоят целой книги!

Он отошел на шаг и дважды поклонился.

— И как хорошо, что я первый прочел стихи! — сказал он. — После вас ни за что не решился бы! А где вы научились слагать танка?

— Так, — уклончиво сказал Сердюк.

Кавабата протянул ему бутылку. Сердюк сделал несколько больших глотков и вернул ее японцу. Кавабата тоже припал к горлышку — пил он мелкими глотками, отведя свободную руку за спину, — видимо, в этом тоже был какой-то сакральный смысл, но Сердюк на всякий случай воздержался от вопросов. Пока Кавабата пил, он закурил сигарету. После двух или трех затяжек к нему вернулась уверенность в себе, и даже стало немного стыдно перед собой за ту робость, в которую он только что впал.

— И, кстати, насчет коня, — сказал он. — Я не то чтобы высоко его привязал. Просто в последнее время я стал быстро уставать и делаю привалы дня на три каждый. Потому у него длинная узда. А то объест всю траву за первый день…

Лицо Кавабаты изменилось. Еще раз поклонившись, он отошел в сторону и принялся расстегивать на животе свою куртку.

— Что вы собираетесь делать? — спросил Сердюк.

— Мне очень стыдно, — сказал Кавабата. — Претерпев такой позор, я не могу жить дальше.

Он сел на асфальт, развернул сверток, вытащил оттуда меч и обнажил лезвие, по которому скользнул лиловый зайчик от горевшего над их головами неонового фонаря. Сердюк, наконец, понял, что Кавабата собирается сделать, и успел схватить его за руки.

— Прошу вас, перестаньте, — сказал он с совершенно искренним испугом. — Стоит ли придавать такое значение пустякам?

— Сумеете ли вы простить меня? — с чувством спросил Кавабата, вставая на ноги.

— Я умоляю вас забыть это глупое недоразумение. И, кроме того, любовь к животным — это благородное чувство. Стоит ли стыдиться его?

Кавабата минуту подумал, и морщины на его лбу разгладились.

— Вы правы, — сказал он. — Мною, действительно, двигало не желание показать, что я в чем-то разбираюсь лучше вас, а сострадание к усталому животному. Здесь и правда нет ничего постыдного — если мне и случилось сказать глупость, я не потерял лица.

Он спрятал меч обратно в ножны, покачнулся и снова припал к бутылке.

— Если между двумя благородными мужами и возникает какое-нибудь мелкое недоразумение, разве ж оно не рассыплется в прах, если оба они направят на него острия своих умов? — спросил он, передавая бутылку Сердюку.

Сердюк допил остаток.

— Конечно рассыплется, — сказал он. — Ясное дело.

Кавабата поднял голову и мечтательно поглядел в небо.

— К чему слова, когда на небе звезды? — продекламировал он. — Ах, как хорошо. Вы знаете, мне очень хочется отметить этот удивительный момент каким-нибудь жестом. Не отпустить ли нам наших коней? Пусть они пасутся на этой прекрасной равнине, а по ночам уходят в горы. Ведь они заслужили свободу?

— Вы очень сердечный человек, — сказал Сердюк.

Нетвердо шагая, Кавабата подошел к дереву, выхватил меч и почти невидимым движением рубанул по нижней ветке. Она повалилась на асфальт. Кавабата замахал руками и громко закричал что-то нечленораздельное — Сердюк понял, что он отгоняет коней. Потом Кавабата вернулся, поднял бутылку и разочарованно вылил из нее на асфальт несколько оставшихся капель.

— Становится холодно, — заметил Сердюк, оглядываясь по сторонам и чувствуя инстинктом, что еще чуть-чуть, и из сырого московского воздуха соткется милицейский патруль. — Не вернуться ли нам в офис?

— Конечно, — сказал Кавабата, — конечно. Там и пожрем.


Обратная дорога не запомнилась Сердюку совершенно. Он пришел в себя только в той самой комнате, откуда началось их путешествие. Они с Кавабатой сидели на полу и ели лапшу из глубоких чашек. Несмотря на то что новая бутылка уже была наполовину пуста, Сердюк заметил, что совершенно трезв и находится в приподнятом расположении духа. Видимо, у Кавабаты тоже было хорошее настроение, потому что он негромко напевал и помахивал в такт палочками для еды, отчего тонкие вермишельные змейки разлетались во все стороны по комнате. Некоторые из них падали на Сердюка, но обидным это не казалось.

Доев, Кавабата отодвинул чашку и повернулся к Сердюку.

— А вот скажите, — заговорил он, — чего хочет человек, вернувшийся домой из опасного путешествия, после того как утолит жажду и голод?

— Не знаю, — сказал Сердюк. — У нас обычно телевизор включают.

— Не-е-е, — сказал Кавабата. — Мы в Японии производим лучшие телевизоры в мире, но это не мешает нам осознавать, что телевизор — это просто маленькое прозрачное окошко в трубе духовного мусоропровода. Я не имел в виду тех несчастных, которые всю жизнь загипнотизированно смотрят на бесконечный поток помоев, ощущая себя живыми только тогда, когда узнают банку от знакомых консервов. Речь идет о тех людях, которые достойны упоминания в нашей беседе.

Сердюк пожал плечами.

— Ничего в голову не приходит, — сказал он.

Кавабата сузил глаза, подвинулся к Сердюку, улыбнулся и на секунду действительно стал похож на хитрого японца.

— А помните, совсем недавно, когда мы отпустили коней, переправились через реку Тэндзин и побрели к воротам Расемон, вы говорили о тепле другого тела, лежащего рядом? Разве это не то, к чему устремлялась в тот миг ваша душа?

Сердюк вздрогнул.

«Голубой, — подумал он. — Как я только сразу не понял?»

Кавабата пододвинулся еще ближе.

— Ведь это одно из тех немногих естественных чувств, которые до сих пор может испытать человек. И потом, мы же согласились, что России необходим алхимический брак с Востоком, разве не так? А?

— Необходим, — внутренне поджимаясь, сказал Сердюк. — Конечно. Как раз вчера про это думал.

— Хорошо, — сказал Кавабата. — Но ведь не бывает ничего, происходящего с народами и странами, что не повторялось бы в форме символа в жизни каждого из людей, живущих в этих странах и составляющих эти народы. Россия — это ведь и есть вы. Так что если ваши слова искренни, а иного я, разумеется, допустить не могу, то давайте совершим этот ритуал немедленно. Подкрепим, так сказать, наши слова и мысли символическим слиянием начал…

Кавабата наклонился и подмигнул.

— Кроме того, нам ведь придется работать вместе, а ничто так не сближает мужчин, как…

Он еще раз подмигнул и улыбнулся. Сердюк механически осклабился в ответ и отметил, что во рту у Кавабаты не хватает одного зуба. Впрочем, гораздо более существенным казалось другое: во-первых, Сердюк вспомнил об угрозе СПИДа, а, во-вторых, подумал, что на нем не очень свежее белье. Кавабата встал, подошел к шкафу, порылся в нем и кинул Сердюку какую-то тряпку. Это была синяя шапочка, точно такая же, как на головах у нарисованных на стаканчиках для сакэ мужчин. Надев вторую шапочку себе на голову, Кавабата жестом пригласил Сердюка сделать то же самое и хлопнул в ладоши.

Тотчас одна из панелей в стене отъехала в сторону, и Сердюк услышал звуки довольно дикой музыки. За панелью, в небольшой комнате, скорее похожей на чулан, стояли четыре или пять девушек в длинных разноцветных кимоно, с музыкальными инструментами в руках. В первый момент Сердюк подумал, что на них не кимоно, а скорее какие-то длинные плохо скроенные халаты, перемотанные в талии полотенцами и подвернутые таким образом, чтобы походить на кимоно, — но потом решил, что такие халаты, в сущности, и есть кимоно. Покачивая головами из стороны в сторону и улыбаясь, девушки играли — у одной была балалайка, еще одна постукивала расписными ложками из Палеха, а у двух других в руках были маленькие пластмассовые гармошки, издававшие пронзительный жуткий звук — что было совершенно естественно, потому что такие гармошки выпускают вовсе не с той целью, чтобы на них кто-то играл, а исключительно для того, чтобы рождать ощущение счастья на детских утренниках.

Улыбались девушки немного замученно, и слой румян на их щеках был, пожалуй, слишком толстым. В их чертах тоже не было ничего японского — это были обычные русские лица, не особенно даже красивые. Одна из девушек была похожа на бывшую сокурсницу Сердюка по имени Маша.

— Женщина, Семен, — задумчиво сказал Кавабата, — вовсе не создана нам на погибель. В тот дивный миг, когда она обволакивает нас своим телом, мы как бы переносимся в ту счастливую страну, откуда пришли сюда и куда уйдем после смерти. Я люблю женщин и не стыжусь в этом признаться. И каждый раз, когда я сливаюсь с одной из них, я как бы…

Не договорив, он опять хлопнул в ладоши, и девушки, приплясывая и глядя в пустоту перед собой, пошли сомкнутым строем прямо на Сердюка.


— Шестая линия, пятая линия, четвертая линия, и вот наши кони поворачивают влево, и выплывает из тумана вожделенный дворец Судзаку, — говорил Кавабата, застегивая штаны и внимательно глядя на Сердюка.

Сердюк поднял голову с подстилки. Кажется, на несколько минут он впал в сон — Кавабата явно продолжал какой-то рассказ, начала которого Сердюк не помнил. Он поглядел на себя — на нем была только старая застиранная майка с олимпийской символикой, остальные части его одежды были разбросаны вокруг. Девушки, растрепанные, полуголые и бесстрастные, суетились вокруг кипящего в углу электрочайника. Сердюк принялся быстро одеваться.

— Дальше, у левого крыла дворца, — продолжал Кавабата, — мы делаем поворот вправо, и вот нам навстречу уже несутся ворота, Одаривающие светом… И здесь все зависит от того, какой именно поэтический лад созвучен в это мгновение вашей душе больше всего. Если ваша внутренняя нота проста и радостна, вы скачете прямо. Если мысли ваши далеки от бренного, то вы поворачиваете влево, и перед вами — ворота Вечного покоя. И, наконец, если вы юны и сумасбродны и душа ваша жаждет наслаждений, вы сворачиваете вправо и проезжаете сквозь ворота Долгой радости.

Ежась под пристальным взглядом Кавабаты, Сердюк натянул штаны, рубашку и пиджак, принялся было заворачивать вокруг шеи галстук, но потом запутался в его узлах, плюнул и спрятал его в карман.

— Но потом, — продолжал Кавабата, торжественно поднимая палец (он казался настолько поглощенным своей речью, что Сердюк понял — стесняться или торопиться нет причины), — потом, через какие бы ворота вы ни въехали в императорский дворец, вы оказываетесь в одном и том же дворе! Только вдумайтесь, какое это откровение для человека, привыкшего читать язык уподоблений! Ведь каким бы путем ни шло ваше сердце, какой бы маршрут ни наметила ваша душа, вы всегда возвращаетесь к одному! Помните, как это сказано: все вещи возвращаются к одному, а к чему возвращается одно? А?

Сердюк поднял глаза от пола.

— Так куда возвращается одно? — переспросил Кавабата, и его глаза сделались двумя щелочками.

— Сюда, сюда, — устало ответил Сердюк.

— О, — сказал Кавабата, — как всегда, глубоко и точно. И вот именно для тех редких всадников, которые поднялись до понимания этой истины, в первом дворе императорского дворца и растут померанец в паре с… С чем бы в паре вы посадили померанец?

Сердюк вздохнул. Из японских растений он знал только одно.

— Как это… Сакура, — сказал он. — Сакура в цвету.

Кавабата шагнул назад и Бог знает в какой раз за этот вечер поклонился. Кажется, на его глазах опять блеснули слезы.

— Да-да, — сказал Кавабата. — Именно так. Померанец и вишня в первом дворе, а дальше, у покоев Летящих ароматов — глициния, у покоев Застывших цветов — слива, у покоев Отраженного света — груша. О, как мне стыдно, что я подвергал вас этому унизительному допросу! Но поверьте, вина тут не моя. Таковы…

Он оглянулся на девушек, сидящих вокруг чайника, и два раза хлопнул в ладоши. Подхватив чайник и свои разбросанные по полу тряпки, девушки быстро исчезли в чулане, откуда появились, перегородка за ними задвинулась, и, кроме, может быть, нескольких белых капель на факсе, ничего уже не напоминало о том костре страсти, что пылал в комнате несколько минут назад.

— Таковы правила нашей фирмы, — закончил Кавабата. — Я уже говорил, что, произнося слово «фирма», я даю не совсем точный перевод. На самом деле правильнее было бы говорить — клан. Но этот термин, если употребить его сразу, способен вызвать подозрения и страх. Поэтому мы и предпочитаем сначала выяснить, что за человек перед нами, а потом уже углубляемся в детали. И хоть в вашем случае ответ был ясен мне с того самого момента, когда вы прочли это волшебное стихотворение…

Кавабата замер, прикрыл глаза и несколько секунд шевелил губами. Сердюк догадался, что тот повторяет фразу про звезды на небе, которой он сам уже толком не помнил.

— Замечательные слова. Да, так вот, с того самого момента мне все уже стало окончательно ясно. Но существуют правила, строгие правила, и я обязан был задать вам положенные вопросы. Теперь я должен сказать вам следующее, — продолжал Кавабата. — Поскольку я уже упомянул, что наша фирма — на самом деле скорее клан, наши сотрудники — скорее не сотрудники, а члены клана. И обязательства, которые они берут на себя, тоже отличаются от обычных обязательств, которые берет на себя наемный работник. Попросту сказать, мы принимаем вас в члены нашего клана, одного из самых древних в Японии. Вакантная должность, которую вы займете, называется «помощник менеджера по делам северных варваров». Разумеется, такое название может показаться вам обидным, но такова традиция, которой больше лет, чем городу Москве. Кстати, красивый город, особенно летом. Это должность самурая, и ее не может занимать простолюдин. Поэтому, если вы готовы выполнять ее, я произведу вас в самураи.

— А в чем заключается эта работа?

— О, ничего сложного, — сказал Кавабата. — Бумаги, клиенты. Внешне все, как в других фирмах, за исключением того, что ваше внутреннее отношение к происходящему должно соответствовать гармонии космоса.

— А сколько платят? — спросил Сердюк.

— Вы будете получать двести пятьдесят коку риса в год, — сказал Кавабата, и на секунду зажмурился, что-то считая. — В ваших долларах это что-то вроде сорока тысяч.

— Долларами?

— Как пожелаете, — сказал Кавабата, пожав плечами.

— Согласен, — сказал Сердюк.

— Другого я и не ждал. Теперь скажите мне — готовы ли вы признать себя самураем клана Тайра?

— Еще бы.

— Готовы ли вы связать с нашим кланом свою жизнь и смерть?

«Ну и ритуалы у них, — подумал Сердюк. — Когда ж они время находят телевизоры делать?»

— Готов, — сказал он.

— Готовы ли вы будете, как настоящий мужчина, бросить эфемерный цветок этой жизни в пустоту за краем обрыва, если к этому вас призовет ваше гири? — спросил Кавабата и кивнул на гравюру.

Сердюк еще раз посмотрел на нее.

— Готов, — сказал он. — Конечно. Цветок с обрыва — запросто.

— Клянетесь?

— Клянусь.

— Превосходно, — сказал Кавабата, — превосходно. Теперь осталась только одна маленькая формальность, и все. Нужно получить подтверждение из Японии. Но это займет всего несколько минут.

Он сел за факс, нашарил в стопке бумаг чистый лист, а потом в его руке откуда-то появилась кисточка.

Сердюк переменил позу. От долгого сидения на полу у него затекли ноги, и он подумал, что надо будет выяснить у Кавабаты, нельзя ли приносить с собой на работу маленький-маленький табурет. Потом он поглядел вокруг в поисках остатков сакэ, но бутылка, в которой еще оставалась немного, куда-то исчезла. Кавабата возился над листом, и Сердюк поостерегся спрашивать — никакой уверенности, что он при этом не нарушит ритуала, у него не было. Ему вспомнилась только что данная им цветистая клятва. «Господи, — подумал он, — сколько же всяких клятв я давал в жизни! За дело коммунистической партии бороться обещал? Раз пять, наверно, если с самого детства посчитать. Жениться на Маше обещал? Обещал. А вчера, после Чистых прудов, когда с этими идиотами пили, тоже ведь обещал, что потом на мои деньги еще одну возьмем. А сейчас вон до чего дошло. Цветок с обрыва».

Кавабата между тем закончил водить кисточкой по листу, подул на него и показал Сердюку. На листе черной тушью была нарисована большая хризантема.

— Что это? — спросил Сердюк.

— О, — сказала Кавабата. — Это хризантема. Понимаете ли, когда наша семья пополняется новым членом, это такая радость для всего клана Тайра, что неуместно доверять ее значкам на бумаге. В таких случаях, чтобы послать сообщение руководству, мы обычно рисуем на бумаге цветок. Это, кроме того, тот самый цветок, о котором мы говорили только что. Он символизирует вашу жизнь, принадлежащую теперь клану Тайра, и одновременно как бы удостоверяет ваше окончательное осознание ее быстротечной эфемерности…

— Понял, — сказал Сердюк.

Кавабата еще раз подул на лист, затем вложил его в щель факса и принялся набирать какой-то чрезвычайно длинный номер.

Получилось у него только с третьего раза. Факс зажужжал, в его углу замигала зеленая лампочка, и лист медленно уполз в черную щель .

Кавабата сосредоточенно смотрел на аппарат, не шевелясь и не меняя позы. Прошло несколько томительно долгих минут, а потом факс зажужжал снова, и откуда-то из под его черного дна полез другой лист бумаги. Сердюк сразу понял, что это ответ.

Дождавшись, пока лист вылезет на всю длину, Кавабата выдернул его из машины, глянул на него и медленно перевел глаза на Сердюка.

— Поздравляю, — сказал он, — искренне вас поздравляю! Ответ самый благоприятный.

Он протянул лист Сердюку. Сердюк взял его в руку и увидел другой рисунок — на этот раз это была длинная полусогнутая палка с какими-то узорами и торчащими возле одного края выступами.

— Что это? — спросил он.

— Это меч, — торжественно сказал Кавабата, — символ вашего нового статуса в жизни. А поскольку никаких сомнений в таком исходе переговоров у меня не было, позвольте вручить вам ваше, так сказать, удостоверение.

С этими словами Кавабата протянул Сердюку тот самый короткий меч, который он купил в жестяном павильоне.

То ли из-за пристального и немигающего взгляда Кавабаты, то ли вследствие какой-то химической реакции в перенасыщенном алкоголем организме, Сердюк вдруг осознал всю важность и торжественность момента. Он хотел было встать на колени, но вовремя вспомнил, что так делали не японцы, а средневековые европейские рыцари, да и то, если вдуматься, не они сами, а изображавшие их в каком-то невыносимо советском фильме актеры с Одесской киностудии. Поэтому он просто протянул руки вперед и осторожно взял в них холодный инструмент смерти. На ножнах был рисунок, которого он не заметил раньше. Это были три летящих журавля — золотая проволока, вдавленная в черный лак ножен, образовывала легкий и стремительный контур необычайной красоты.

— В этих ножнах — ваша душа, — сказал Кавабата, по-прежнему глядя Сердюку прямо в глаза.

— Какой красивый рисунок, — сказал Сердюк. — Даже, знаете, песню одну вспомнил, про журавлей. Как там было-то… И в их строю есть промежуток малый — быть может, это место для меня…

— Да-да, — подхватил Кавабата. — А и нужен ли человеку больший промежуток? Господи Шакьямуне, весь этот мир со всеми его проблемами легко поместится между двумя журавлями, что там — он затеряется между перьями на крыле любого из них… Как поэтичен этот вечер! Не выпить ли нам еще? За то место в журавлином строю, которое вы наконец обрели?

От слов Кавабаты на Сердюка повеяло чем-то мрачным, но он не придал этому значения, подумав, что Кавабата вряд ли знает о том, что песня эта — о душах убитых солдат.

— С удовольствием, — сказал Сердюк, — только чуть позже. Я…

Вдруг раздался громкий стук в дверь. Обернувшись, Кавабата крикнул что-то по-японски, панель отъехала в сторону, и из проема выглянуло мужское лицо, тоже южного типа. Лицо что-то сказало, и Кавабата кивнул головой.

— Мне придется оставить вас на несколько минут, — сказал он Сердюку. — Кажется, приходят важные вести. Если желаете, полистайте пока какой-нибудь из этих альбомов, — он кивнул на полку, — или просто побудьте сами с собой.

Сердюк кивнул. Кавабата быстро вышел и задвинул за собой панель. Сердюк подошел к стеллажам и поглядел на длинный ряд разноцветных корешков, а потом отошел в угол и сел на циновку, прислонясь головой к стене. Никакого интереса ко всем этим гравюрам у него не осталось.

В здании было тихо. Было слышно, как где-то наверху долбят стену — верно, там ставили железную дверь. За раздвижной панелью еле слышным шепотом матерились друг на друга девушки — они были совсем рядом, но почти ничего из их ругани нельзя было разобрать, и заглушенные звуки нескольких голосов, накладываясь друг на друга, сливались в тихий успокаивающий шелест, словно за стеной был сад и шумели на ветру листья зацветающих вишен.


Проснулся Сердюк от тихого мычания. Сколько он спал, было неясно, но, судя по всему, прошло порядочно времени — Кавабата, который сидел в центре комнаты, успел переодеться и побриться. Теперь на нем была белая рубаха, а волосы, еще недавно всклокоченные, были аккуратно зачесаны назад. Он и издавал разбудившее Сердюка мычание — это была какая-то унылая мелодия, больше похожая на долгий стон. В руках Кавабаты был длинный меч, который он протирал белой тряпочкой. Сердюк заметил, что рубаха Кавабаты не застегнута, и под ней видны безволосая грудь и живот.

Заметив, что Сердюк проснулся, Кавабата повернул к нему лицо и широко улыбнулся.

— Как спалось? — спросил он.

— Да я не то чтобы спал, — сказал Сердюк, — я так…

— Вздремнули, — сказал Кавабата, — понятно. Все мы в этой жизни дремлем. А просыпаемся лишь с ее концом. Вот помните, когда мы назад в офис шли, через ручей переправлялись?

— Да, — сказал Сердюк, — это из трубы речка выходит.

— Труба не труба, неважно. Так вот помните пузыри на этом ручье?

— Помню. Большие пузыри были.

— Поистине, — сказал Кавабата, поднимая лезвие на уровень глаз и внимательно в него вглядываясь, — поистине мир этот подобен пузырям на воде. Не так ли?

Сердюк подумал, что Кавабата прав, и ему очень захотелось сказать японцу что-нибудь такое, чтобы тот понял, до какой степени его чувства поняты и разделены.

— Какое там, — сказал он, приподнимаясь на локте. — Он подобен… сейчас… Он подобен фотографии этих пузырей, завалившейся за комод и съеденной крысами.

Кавабата еще раз улыбнулся.

— Вы настоящий поэт, — сказал он. — Тут у меня нет никаких сомнений.

— Причем, — воодушевленно продолжал Сердюк, — вполне может статься, что крысы съели ее до того, как она была проявлена.

— Прекрасно, — сказал Кавабата, — прекрасно. Но это поэзия слов, а есть поэзия поступка. Надеюсь, что ваше последнее стихотворение без слов окажется под стать тем стихам, которыми вы радуете меня весь сегодняшний день.

— О чем это вы? — спросил Сердюк.

Кавабата аккуратно положил меч на циновки.

— Жизнь переменчива, — задумчиво сказал он. — Рано утром никто не может сказать, что ждет его вечером.

— Что-нибудь произошло?

— О да. Вы ведь знаете, что бизнес подобен войне. Так вот, у клана Тайра есть враг, могущественный враг. Это Минамото.

— Минамото? — холодея, спросил Сердюк. — И что?

— Сегодня пришла весть, что в результате коварного предательства на токийской фондовой бирже «Минамото груп» скупила контрольный пакет акций «Тайра инкорпорейтед». Тут замешан один английский банк и сингапурская мафия, но это не важно. Мы разбиты. А враг торжествует.

Сердюк некоторое время молчал, соображая, что это значит. Ясно было только одно — это не значило ничего хорошего.

— Но мы с вами, — сказал Кавабата, — мы, два самурая клана Тайра, — мы ведь не допустим, чтобы переменчивые тени, которые отбрасывают все эти ничтожные пузыри бытия, омрачили наш дух?

— Н-нет, — сказал Сердюк.

Кавабата свирепо захохотал, и его глаза сверкнули.

— Нет, — сказал он, — Минамото не увидят нашего унижения и позора. Уходить из жизни надо так, как исчезают за облаком белые журавли. И пусть ни одного мелкого чувства не останется в эту прекрасную минуту в наших сердцах.

Он порывисто развернулся на полу вместе с циновкой, на которой сидел, и поклонился Сердюку.

— Прошу вас об одолжении, — сказал он. — Когда я вспорю себе живот, отрубите мне голову!

— Что?

— Голову, голову отрубите. У нас это называют последней услугой. И самурай, которого об этом просят, не может отказать, не покрыв себя позором.

— Но я никогда… В смысле раньше…

— Да это просто. Раз, и все. Ш-шш-шу!

Кавабата быстро махнул руками.

— Но я боюсь, что у меня не выйдет, — сказал Сердюк. — У меня совсем нет опыта в этой области.

Кавабата задумался. Вдруг лицо его помрачнело, словно в голову ему пришла какая-то крайне тяжелая мысль. Он хлопнул ладонью по татами.

— Хорошо, что я скоро ухожу из жизни, — сказал он, поднимая виноватый взгляд на Сердюка. — До чего же я все-таки невежествен и груб!

Он закрыл лицо ладонями и принялся раскачиваться из стороны в сторону.

Сердюк тихо встал, на цыпочках подошел к перегородке, неслышно сдвинул ее в сторону и вышел в коридор. Бетон неприятно холодил босые ноги, и Сердюк вдруг с ужасом понял, что, пока они с Кавабатой бродили по каким-то подозрительным темным переулкам в поисках сакэ, его ботинки с носками стояли в коридоре возле входа, там же, где он оставил их днем. А что было у него на ногах, он не мог вспомнить совершенно, точно так же он не мог вспомнить ни того, как они с Кавабатой вышли на улицу, ни того, как вернулись.

«Мотать, мотать отсюда немедленно, — подумал он, заворачивая за угол. — Главное смотаться, а уже потом думать будем».

Навстречу Сердюку с табуретки поднялся охранник.

— Куда идем-то в такое время? — зевая, спросил он. — Полчетвертого утра.

— Да вот, засиделись, — сказал Сердюк. — Собеседование.

— Ну ладно, — сказал охранник. — Пропуск.

— Какой пропуск?

— На выход.

— Так вы ж меня без всякого пропуска впустили.

— Правильно, — сказал охранник, — а чтоб выйти, пропуск нужен.

Горящая на столе лампа бросала тусклый луч на ботинки Сердюка, стоящие у стены. В метре от них была дверь, а за дверью — свобода. Сердюк сделал к ботинкам маленький шаг. Потом еще один. Охранник равнодушно поглядел на его босые ноги.

— Да и потом, — сказал он, поигрывая резиновой палкой, — у нас ведь режим. Сигнализация. До восьми дверь заперта. А открыть — так сразу менты приедут. Базар, протоколы. Так что открыть не могу. Только в случае пожара. Или наводнения.

— Так ведь мир этот, — заискивающе сказал Сердюк, — подобен пузырям на воде.

Охранник усмехнулся и качнул головой.

— Что ж, — сказал он. — Понимаем, где работаем. Но ты и меня пойми. Вот представь, что вместе с этими пузырями по воде еще и инструкция плывет. И пока она в одном из пузырей отражается — в одиннадцать запираем, в восемь отпираем. И все.

Сердюк почувствовал в голосе охранника какую-то нерешительность и попробовал надавить еще чуть-чуть в том же направлении.

— Господин Кавабата будет очень удивлен вашим поведением, — сказал он. — Казалось бы — охрана в серьезной фирме, а такие простые вещи надо объяснять. Ведь ясно, что если вокруг мираж…

— Мираж, мираж, — сказал охранник задумчиво и посмотрел в какую-то точку, явно находящуюся далеко за стеной. — Знаем. Не первый день на посту. Инструктаж у нас каждую неделю. Но я же не говорю, что эта дверь реальна. Сказать, что я про нее думаю?

— Ну скажи.

— Я так считаю, что никакой субстанциональной двери нет, а есть совокупность пустотных по природе элементов восприятия.

— Именно! — обрадовано сказал Сердюк и сделал еще один шажок к своим ботинкам.

— Но раньше восьми я эту совокупность не отопру, — сказал охранник и стукнул себя по ладони резиновой палкой.

— Почему? — спросил Сердюк.

Охранник пожал плечами.

— Для тебя карма, — сказал он, — для меня дхарма, а на самом деле один хрен. Пустота. Да и ее на самом деле нету.

— Н-да, — сказал Сердюк. — Серьезный у вас инструктаж.

— А ты что думал. Японская служба безопасности проводит.

— И что же мне делать? — спросил Сердюк.

— Как чего? Ждать до восьми. И попроси, чтоб пропуск выписали.

Сердюк еще раз поглядел на круглые плечи охранника, на дубинку в его руках и, медленно повернувшись, побрел назад. У него осталось невыносимое чувство, что слова, которые заставили бы охранника открыть дверь, все же существовали, но он не сумел их найти. «Читал бы сутры, знал бы прикуп», — угрюмо подумал он.

— Слышь, — сказал за спиной охранник, — ты без гэта не ходи. Тут пол бетонный. Почки простудишь.


Вернувшись в кабинет Кавабаты, Сердюк бесшумно задвинул панель и заметил, что в комнате сильно пахнет перегаром и женским потом. Кавабата все так же сидел на полу, закрыв лицо руками, и раскачивался из стороны в сторону. Похоже, он и не заметил, что Сердюк куда-то выходил.

— Господин Кавабата, — тихо позвал Сердюк.

Кавабата опустил руки.

— Вам плохо?

— Мне очень плохо, — сказал Кавабата. — Мне ужасно плохо. Если бы у меня была сотня животов, я разрезал бы их все не медля ни секунды. Я никогда в жизни не испытывал такого стыда, как сейчас.

— Да в чем же дело? — спросил Сердюк, участливо приседая на колени напротив японца.

— Я осмелился просить вас о последней услуге и совершенно не подумал, что никто не окажет ее вам, если я совершу сэппуку первым. Чудовищный позор.

— Мне? — спросил Сердюк, поднимаясь на ноги, — мне?!

— Ну да, — сказал Кавабата, тоже вставая и устремляя в глаза Сердюку горящий взгляд. — Кто ж вам-то голову отрубит? Гриша, что ли?

— Какой Гриша?

— Да охранник. Вы ж с ним только сейчас говорили. Он только череп проломить может своей дубиной. А по правилам отрубить надо, и не просто отрубить, а так, чтобы на лоскуте кожи повисла. Представляете, если покатится, как некрасиво будет? Да вы присядьте, присядьте.

Во взгляде Кавабаты была такая гипнотическая сила, что Сердюк непроизвольно сел на циновку — его сил хватило только на то, чтобы отвести глаза от лица Кавабаты.

— И вообще, мне кажется, вы не знаете, что говорит о сэппуку учение о прямом и бесстрашном возвращении в вечность, — сказал Кавабата.

— Чего?

— Как живот распарывать, представляете?

— Нет, — тупо глядя в стену сказал Сердюк.

— Разные способы есть. Самый простой — горизонтальный надрез. Но это так себе. Как у нас говорят, пять минут позора, и видишь будду Амида. Все равно что въехать в Чистую Землю на «запорожце». Вертикальный разрез чуть получше, но это стиль lower-middle class, к тому же провинциально. Напоследок можно позволить себе что-нибудь получше. Можно еще крест-накрест. Тут два способа — прямой крест и диагональный. Этого я бы тоже не советовал — знаете, если вверх-вниз разрежете, христианские аллюзии увидят, а если по диагонали — андреевский флаг. Еще решат, что вы из-за черноморского флота. А вы ведь не морской офицер, верно?

— Верно, — без выражения подтвердил Сердюк.

— Вот я и говорю — ни к чему. Года два назад в большой моде был двойной параллельный надрез, но это вещь сложная. Так что я бы советовал длинный косой разрез снизу вверх слева направо с небольшим доворотом к центру в конце. С чисто эстетической точки зрения вещь безупречная, и вслед за вами я, скорей всего, поступлю так же.

Сердюк сделал попытку встать на ноги, но Кавабата положил ему на плечо руку и усадил на место.

— К сожалению, все приходится делать второпях, — сказал он со вздохом. — Нет ни белых ширм, ни подходящих курений. Нет воинов с обнаженным оружием, ждущих на краю площадки… Хотя Гриша есть, но какой он воин. Да и потом, они не нужны на самом деле. Это только на тот случай, если самурай изменит своей клятве и откажется делать сэппуку. Тогда его забивают как собаку. На моей памяти таких случаев не было, но все-таки это очень красиво — когда вокруг огороженного квадрата ждут люди с обнаженным оружием, и солнце сверкает на стали. Вообще-то… Хотите, я Гришу позову? И еще Семена со второго этажа? Чтобы было ближе к изначальному ритуалу?

— Не надо, — сказал Сердюк.

— Правильно, — сказал Кавабата. — И правильно. Вы, конечно, понимаете, что главное в любом ритуале — не его внешнее оформление, а то, чем он наполнен изнутри.

— Понимаю, понимаю. Все понимаю, — сказал Сердюк, с ненавистью глядя на Кавабату.

— Поэтому я абсолютно уверен, что все пройдет отлично.

Кавабата поднял с пола короткий меч, купленный в магазинчике, вынул его из ножен и пару раз рубанул им воздух.

— Сойдет, — сказал он. — Теперь вот что. Всегда есть две проблемы — не упасть на после разреза на спину — это очень некрасиво, очень, но здесь я вам помогу. А вторая — это не задеть позвоночник. Поэтому лезвие не должно погружаться уж слишком далеко. Давайте сделаем вот что…

Он взял несколько бумажек с факсами — среди них Сердюк заметил лист с нарисованной хризантемой, — сбил их в стопку, сложил вдвое и аккуратно обернул лезвие, так что остался выступ сантиметров в семь-десять.

— Вот так. Значит, правой берете за рукоять, а левой — за это место. Втыкать надо несильно, а то, знаете, застрянет и… Ну а потом вверх и направо. А сейчас вы, наверно, хотите сосредоточиться. Времени у нас немного, но на это хватит.

Сердюк сидел в каком-то оцепенении и все глядел в стену. В его голове шевелились вялые мысли о том, что надо бы оттолкнуть Кавабату, выбежать в коридор и… Но там запертая дверь, и еще этот Гриша с дубинкой. И еще, говорят, есть какой-то Семен на втором этаже. В принципе можно было бы позвонить в милицию, но тут этот Кавабата с мечом… Да и не поедет милиция в такое время. Но самым неприятным было вот что — любой из этих способов поведения предполагал, что настанет такая секунда, когда на лице Кавабаты проступит удивление, которое сменится затем презрительной гримасой. А в сегодняшнем вечере все-таки было что-то такое, чего не хотелось предавать, и Сердюк даже знал что — ту секунду, когда они, привязав лошадей к веткам дерева, читали друг другу стихи. И хоть, если вдуматься, ни лошадей, ни стихов на самом деле не было, все же эта секунда была настоящей, и ветер, прилетавший с юга и обещавший скорое лето, и звезды на небе — все это тоже было, без всяких сомнений, настоящим, то есть таким, каким и должно быть. А вот тот мир, который ждал за отпираемой в восемь утра дверью…

В мыслях Сердюка возникла короткая пауза, и он сразу же стал слышать тихие звуки, прилетавшие со всех сторон. У сидящего с закрытыми глазами возле факса Кавабаты тихо урчало в животе, и Сердюк подумал, что тот уж точно совершит всю процедуру с легкостью и блеском. А ведь мир, который предстояло покинуть японцу — если понимать под этим словом все то, что человек мог почувствовать и испытать в жизни, — уж точно был намного привлекательнее, чем вонючие московские улицы, которые под пение Филиппа Киркорова наплывали на Сердюка каждое утро.

Сердюк понял, почему он вдруг подумал о Киркорове, — из-за стены, где сидели девушки, долетала какая-то из его песен. Потом послышались звуки короткого спора, приглушенный плач, и щелкнул переключатель программ. Невидимый телевизор стал передавать программу новостей, причем Сердюку показалось, что на самом деле канал не переключался, просто Киркоров перестал петь и начал тихо говорить. Потом послышался возбужденный шепот одной из девушек:

— Ну точно, смотри! Опять бухой! Смотри, как по трапу идет! Ну точно говорю, бухой в сиську!

Сердюк думал еще несколько секунд.

— Да катись оно все, — решительно сказал он. — Давай меч.

Кавабата быстро подошел к нему, встал на одно колено и рукоятью вперед протянул ему меч.

— Погоди, — сказал Сердюк и расстегнул рубашку под пиджаком. — Сквозь майку можно?

Кавабата задумался.

— Вообще такие случаи были. В тысяча четыреста пятьдесят четвертом году Такэда Кацуери, проиграв битву при Окэхадзама, вспорол себе живот прямо сквозь охотничью одежду. Так что нормально.

Сердюк взял в руки меч.

— Не, — сказал Кавабата. — Я же говорю — правой за рукоять, а левой там, где обернуто. Вот так.

— Просто резать, и все?

— Секундочку, секундочку. Сейчас.

Кавабата пробежал по комнате, взял свой большой меч и вернулся к Сердюку, встав у него за спиной.

— Глубоко можно не резать. Вот мне придется глубоко, это да. У меня-то секунданта не будет. А вы везучий. Наверно, хорошо эту жизнь прожили.

Сердюк чуть улыбнулся.

— Обычно прожил, — сказал он. — Как все.

— Зато умираете как воин, — сказал Кавабата. — Ну чего, у меня все готово. Давайте по счету «три».

— Ладно, — сказал Сердюк.

— Глубокий вдох, — сказал Кавабата, — и поехали. Раз… Два… Два с половиной… И-три!

Сердюк воткнул меч в живот.

Бумага уперлась в майку. Боли особой не было, но очень сильно ощущался холод от лезвия.

На полу зазвонила факс-машина.

— Вот, — сказал Кавабата. — А теперь вверх и вправо. Смелей, смелей… Вот так, правильно.

Сердюк заерзал ногами.

— Теперь быстрее поворот к центру, и на себя обеими руками. Вот так, так… Правильно… Ну еще сантиметрика два…

— Не могу, — еле выговорил Сердюк, — жжет все!

— А ты думал, — сказал Кавабата. — Сейчас.

Он подскочил к факсу и снял трубку.

— Але! Да! Правильно, здесь. Да, девятая модель, две тысячи прошла.

Сердюк выронил меч на пол и зажал обеими руками кровоточащий живот.

— Быстрее! — прохрипел он, — быстрее!

Кавабата наморщил лицо и жестом велел Сердюку подождать.

— Что? — заорал он в трубку. — Да как это три с половиной дорого? Я за нее пять тысяч заплатил год назад!

Медленно, как в кинотеатре перед началом сеанса, свет в глазах Сердюка померк. Некоторое время он еще сидел на полу, а потом стал медленно заваливаться набок — но до того, как его правое плечо коснулось пола, все ощущения от тела исчезли, осталась только всепоглощающая боль.

— Да где же битая? Где битая? — доносилось из красной пульсирующей темноты. — Две царапины на бампере — это тебе битая? Что? Что? Да ты сам козел! Говно, мудак! Что? Да пошел ты сам на хуй!

Трубка лязгнула о рычаг, и факс-машина сразу же зазвонила опять.

Сердюк заметил, что то пространство, откуда прилетают телефонные звонки и ругань Кавабаты и где вообще что-то происходит, находится от него очень далеко и представляет собой до такой степени ничтожный сегмент реальности, что нужно изо всех сил сосредотачиваться, чтобы следить за происходящим в этом сегменте. Между тем, никакого смысла в этом мучительном сосредоточении — а Сердюк уже знал: такое сосредоточение и есть жизнь — не было. Оказалось, что все его долгое, полное тоски, надежды и страха человеческое существование было просто мимолетной мыслью, на секунду привлекшей его внимание. А теперь Сердюк (да и никакой на самом деле не Сердюк) плыл в бескачественной пустоте и чувствовал, что приближается к чему-то огромному, излучающему нестерпимый жар. Самым ужасным было то, что это огромное и пышущее огнем приближалось к нему со спины, и никакой возможности увидеть, что же это такое на самом деле, не было. Ощущение было невыносимым, и Сердюк стал лихорадочно искать ту точку, где остался весь знакомый ему мир. Каким-то чудом это удалось, и в его голове колоколом ударил голос Кавабаты:

— На островах сначала не поверили, что вы справитесь. Но я это знал. А теперь позвольте оказать вам последнюю услугу. Ос-с-с!


Долгое время после этого не было ничего вообще — так что даже неверно говорить, что долгое время, потому что времени тоже не было. А потом послышался кашель, скрип каких-то половиц, и голос Тимура Тимуровича сказал:

— Да, Сеня. Вот так тебя и нашли у калорифера, с розочкой в руке. С кем пил-то на самом деле, помнишь?

Ответа не было.

— Татьяна Павловна, — сказал Тимур Тимурович, — пожалуйста, два кубика. Да.

— Тимур Тимурович, — неожиданно заговорил из угла Володин, — а ведь это духи были.

— Вот как? — вежливо спросил Тимур Тимурович. — Какие духи?

— А из дома Тайра. Клянусь. И вел он себя с ними так, как будто смерти искал. Да он, похоже, ее и искал.

— Почему же он тогда жив остался? — спросил Тимур Тимурович.

— Так на нем же майка была с олимпийской символикой. Ну, помните, Московская олимпиада, да? Много-много маленьких эмблемочек, да? А резал он через майку.

— И что?

— Можно считать, что это были магические иероглифы. Я в книге читал, в древности был такой случай, когда одного монаха всего расписали защитными знаками, только про уши забыли. И когда к нему пришли духи Тайра, они эти уши и забрали, потому что все остальное было для них просто невидимым.

— А зачем они к нему приходили? В смысле, к этому монаху?

— На флейте хорошо играл.

— Ах, на флейте, — сказал Тимур Тимурович. — Очень логично. А вас не удивило, что эти призраки болеют за «Динамо»?

— А что тут удивительного, — ответил Володин. — Одни призраки болеют за «Спартак». Другие за ЦСКА. Почему бы третьим не болеть за «Динамо »?



всего просмотров: 62514

Перейти вверх этой страницы