ПЕЛЕВИН
ТЕКСТЫ
КУПИТЬ
СТАТЬИ
ИНТЕРВЬЮ
ИЛЛЮСТРАЦИИ
ФОТОГРАФИИ
СООБЩЕСТВО
ОБЩЕНИЕ (ЧАТ)
ФОРУМ
СУШИ-БАР
ЛИКИ НИКОВ
ГАЛЕРЕЯ
ЛЕНТА НОВОСТЕЙ
О ПРОЕКТЕ
ССЫЛКИ
КАРТА САЙТА
РЕКЛАМА НА САЙТЕ
КОНТАКТЫ
ПРОЕКТЫ
Скачать Аудиокниги
Виктор Олегыч (tm): ни слова о любви
текфйозй
Хостинг осуществляет компания Зенон Н.С.П.
Статьи
» Посмотреть результаты

М. Кожевникова
Буддизм в зеркале современной культуры: освоение или при-своение?

(Рецензия на книги Р. Желязного «Князь света», В.Пелевина «Чапаев и Пустота», Е. Молодцовой «Традиционные знания и современная наука о человеке»)

Три необходимые стадии проповеданы в буддийском Учении о восприятии знания: непредвзятое ознакомление со знанием («слушание»), испытание узнанного анализом («размышление»), внутреннее проживание знания («созерцание»). Последняя стадия толкуется в тибетской традиции как медитативное созерцание, и этимологию термина тибетцы возводят к тиб.: goms санскр.: abhyasa: «освоение, привыкание».

Это название последней стадии совпадает и с результатом всего процесса. Что мы стремимся сделать со Знанием, которое посчитали настолько ценным, что постарались с ним ознакомиться, и которое распознали как истинное посредством достоверного анализа? Мы хотим интегрировать его в сознание, руководствоваться им в жизни, хотим преобразовать себя с его помощью. Вот что мы вкладываем в слова, когда говорим, что хотим освоить знание.

На Западе буддийское знание стало предметом интереса не только новых буддистов, но и современной культуры. Хочется нам этого или нет, творческие эксперименты с буддизмом и попытки его освоения возникают. Что же происходит при этом? Рассмотрим на трех примерах.

Первый — из области коммерческой художественной литературы. В романе «Князь света» польского фантаста Р. Желязного (в другой транскрипции — Зилазни) главный действующий персонаж — Будда, он же князь Сиддхартха, он же Бодхисаттва Меченосец Манджушри, Майтрея, он же Калкин и Сэм. Действуя в ряду многочисленных божеств индийской мифологии, он представлен скорее в контексте индуизма, но богоборческая одержимость героя трактуется автором с позиций, запредельных индуистским догматам, и с претензией на оригинальную трактовку пафоса Учения Будды.

По ходу действия возле Сиддхартхи являются и Мара, и буддийские монахи, и буддийские разговоры. Автор примеряет основные тезисы буддизма к жизни, как сам понимает ее, — к вечной борьбе с торжеством несправедливости, обманом. И тут открывается, что и сам герой — лже-Будда: он не проходил пути Пробуждения, поскольку и не был человеком, он один из «Первых», — неких пришельцев, творцов этого мира, выпестовавших здесь юный род людей и ставших для них богами. Как говорит Яма, бог Смерти, Сиддхартхе: «Я знаю, что ты не Просветленный... Учение это мог бы припомнить любой из Первых. Ты решил воскресить его, прикинувшись его автором. Ты решил распространить его, надеясь вызвать противодействие религии, при помощи которой правят истинные боги.»

Автор играет одновременно и в супер-людей, пробуя их на роль неких божеств из будущего сверх-(технологически)-развитого мира, и, недоверчиво всматриваясь в богов известных религий, проигрывает на пробу такой вариант: а кому могли быть нужны эти религии? — кто мог быть величайшими обманщиками человечества?

Истинным Буддой становится ученик Сэма (Сиддхартхи) — человек из «рода людей», прошедший путь от убийцы — служителя страшной Кали — до Пробужденного. Но почему-то этот Пробужденный кончает свою жизнь в схватке с Ямой, богом Смерти, — в жестокой борьбе.

Вообще, книга сделана, конечно, в жанре лучших боевиков: все боги и будды в прекрасной физической форме, и никаких иддилий — вечный бой, покой нам только снится. Поскольку за любым благолепием бытия: религией, развитием цивилизации, идеологией закона кармы (также трактуемой автором в духе технологии) кроется подвох — обман богов, Сэм воюет без передышки: громит обитель Хозяев Кармы, выдающих людям новые тела, освобождает покоренных им же ракшасов из Адова колодца, вызывает битву демонов и богов попав на Небеса, погибает, а после, явившись в чужом атмане, убивает Брахму и Шиву наконец, выступает в битве заодно с Ямой — Смертью и всеми демонами против правящих богов и — проигрывает.

Как рассказывает об этом Яма, гений механики, вытащенному им из нирваны Сэму: «Тебя осудили и признали достойным нирваны. Твой атман был перенесен не в другое тело, а в огромное магнитное поле, что окружает нашу планету.» В этом контексте автор оказывается перед сложной задачей: проникнуть во внутренний мир Будды, «отозванного из нирваны в бытие». Желязный отвечает на вызов созданием метода рас-просветления — специальной медитации, при которой Сэм, слегка скосив глаза для полного сосредоточения, «изучает объект, наблюдая его пути, пытаясь связать тем самым самого себя. Внутри предметов он ищет оправдание своего существования. Еще раз пытается он закутаться в ткань Майи, мировой иллюзии.» (Да, немало интересных предположений порождает творческий ум на этапе размышления — мы-то знаем по пост-лекционному периоду вопросов на уроках Дхармы!)

Победив в последнем сражении, Сэм-Будда-Майтрея-и т.п. уходит. Исчезает. Автор перечисляет гипотезы: одни утверждают, что «ушел он в поисках покоя, даруемого шафранной рясой, ибо исполнил уже все, ради чего возвращался в мир, и успел устать от шума и молвы, сопутствовавших его победе» (звучит как бы по-буддийски, не правда ли? Но только... что же он исполнил?).

«Другие говорят, что не надел он более рясы, а птица была посланником Сил Превыше Жизни, призвавшим его вернуться назад к покою нирваны, вновь познать Великий Покой, нескончаемое блаженство, услышать песни, которые поют звезды на берегу великого океана» (описание Нирваны всегда поэтично у западных авторов, но с ним, как будто бы, есть некоторые сложности?).

«Другие говорят, что стал он новой личностью и до сих пор странствует среди рода людского, оберегая и помогая ему в дни смуты, оберегая простой люд от угнетения пришедших к власти» (также намек на путь Бодхисаттвы, но... при чем здесь угнетение пришедших к власти? А они, пришедшие к власти, что же, уж не род людской, или не существа?).

Явно занимая про-буддийские позиции в своем смешении культур и религий, автор и его любимый супергерой оказываются беспомощны и потеряны в этой сансаре. Сэм проводит диалоги на темы сопоставления принципов насилия и не-ненасилия и т.п., но не ведает ни «нравственного закона внутри нас», ни любви (мстя и ненавидя врагов), ни мудрости. Единственная позитивная программа романа — «акселеризм»: право людей развивать свои технологии и науку самостоятельно, вопреки воле богов и (?) закону кармы, как бы навязанному вместе с религией людям богами.

Так что в этом представляет освоенное буддийское знание? — Правильнее кажется обозначить происходящий процесс «присвоением» буддийского материала при сохранении всей незыблемости нормального западного обыденного сознания.

Другой рассматриваемый образец художественной попытки освоения буддизма, роман «Чапаев и Пустота» Виктора Пелевина интереснее, поскольку относится к литературе русской, и ко вполне серьезной литературе, тому ее жанру, который был задан Булгаковым в «Мастере и Маргарите», — сатирико-поэтической, или даже сатирико-мистической притче, нацеленной на современную действительность и вместе с тем апеллирующей к истории. Напоминает «Мастера» и тема психического диспансера и его обитателей, рассказывающих друг другу свои истории.

Пелевин изящно переводит читателя из одного психического измерения главного героя в другое (как, впрочем, и в состояния других героев с «ложной личностью»). Он обыгрывает китайскую притчу Чжуан-цзы о сне про бабочку, видящую сон про то, что она — Чжуан-цзы. Петр Пустота, находящийся в психлечебнице наших 90-х годов, видит как бы сны про себя — Петьку — комиссара Чапаева в 1918-м году и записывает их, а тот, в свою очередь, видит сны про пациента Петра и тоже их записывает, — что сдвигает у читающего чувство реальности, так же как и другие переживания «ложных личностей» — к примеру, пациента в личности Просто Марии, осуществляющей «алхимический брак России с Америкой», воплощенной в лице Арнольда Шварнцнейгера. Во всех этих переходах явственно ощущается, как посредством наркотического слова нас слегка заводит в «альтернативные состояния» сознания. При этом, показывая мастерство эквилибристики на грани сдвинутых реальностей, впадая на время то в одно измерение, то в другое, Пелевин умудряется проследить (точнее, чаще — проговорить в диалогах) некоторые умные темы — Россия и Запад, Россия и Восток — (на примере японского эстетизма жизни и смерти, так же, как и в примере с Марией, парадоксально включенного автором в некоторую ячейку плотной российской реальности, — и там, в этом волшебно открывшемся за бронированной новорусской дверью японском мире, втягивающем в свою завораживающую внутреннюю перспективу невинную жертву (мучимую традиционной хронической российской болезнью), Пелевин исследует ложную, как личность Петра, революционную историю России и проводит также некий социальный психологический анализ новых классов современного российского общества, изложенный в переводе на язык бандитского арго.

А буддизм?

А буддизм — это самое главное в романе. И очень незря в ерническом предисловии, поданном от Председателя Буддийского Фронта Полного и Окончательного Освобождения (ПОО (б)) Урган Джамбон Тулку VII, предлагается версия нахождения рукописи в буддийском монастыре.

Этот текст — действительно попытка автора нащупать в русле буддийских путей новое видение, сдвинуть обыденные стереотипы относительно личности, времени, причин и следствий, жизненных целей — причем сдвинуть не только имитацией химически «расширенных состояний» психики (в чем автор очень силен). Пелевин проговаривает и в японском сюжете, и в сюжете о бандитах, ловящих кайф на грибках, темы переживания блаженства бытия через актуализацию внутреннего потенциала: Здесь и Сейчас. Чапаев же оказывается Гуру, истинным Духовным Наставником своих приближенных, оставившим народу в легендах и анекдотах некие притчи о Пустоте. Он — за пределами условностей: и красные, и белые, среди которых он ведет битвы, — для него так же относительны, как разных цветов слои одной луковицы.

Очень интересно и очень забавно читать все это, особенно диалоги Чапаева с Петром о возможности установления реальности познаваемого мира и самого познающего, и «махамудринскую» медитацию-в-действии с Котовским о «Я» (Личности), использующую аллегорию с меняющими форму каплями плавящегося воска (как в лекции О.Розенберга на Буддийской выставке 1918 года). Не говоря уже про все каламбуры, к блестящим примерам которых можно отнести сцену с «казаками тибетского полка» на шестибивневых белых слонах, и особенно их буддийскую расшифровку русской народной песни «Ой не вечер, да не вечер» в духе программы Пути Освобождения. Благодатный буддийский материал и законы художественного жанра провоцируют также стиль мифологизации, — то есть, как всегда, вынесение внутренних явлений на уровень внешних персонажей и действий (таких, как барон Унгерн — Владыка смерти Яма в этом романе, и недвижное движение Петра с Черным Бароном по бескрайнему полю смерти — некоему пелевинскому Бардо и др.).

Это все очень близко, и все время, как в детской игре, хочется сказать: «Горячо! Горячо!»

Но, как известно, буддийские пути к чему-то ведут, и вот, когда книга дочитывается, задумываешься: а — вся эта азартная творческая игра, все бесшабашное веселье — к чему?

Если выговорить кислым языком критического пересказа линию идейного развития сюжета: Петр учится от Чапаева тому, что жизнь — это не то, что мы себе представляем, что нельзя принимать это все всерьез, и в конце концов Петр видит, что весь мир подобен сумасшедшему дому, а мир истинный и желанный — некая «внутренняя Монголия» (надо полагать, нирвана в этом художественном языке). Так параллельно с текущими историческими перипетиями гражданской войны вокруг Чапаева разворачивается поле внутренних стратегических действий — духовных стяжаний. При том, что нирвана и Пустота, — как видно, самые вдохновляющие для Пелевина идеи в буддизме (идея альтруистической Любви из буддизма не переходит в центр размышлений автора), можно рассмотреть результат освоения этих двух понятий.

Нирвана, «внутренняя Монголия», — блаженное состояние, которое достигается после понимания Пустоты. (Так, говоря технически, в стороне остается собрание заслуг и вопрос о клешах — омрачениях психики. Таким образом, процесс достижения высшего состояния никак не связывается с нравственными проблемами).

Пустота, по Пелевину, — это, по одному диалогу Петра с Чапаевым, — недвойственность субъекта и объекта, а по сцене с Котовским, плавящимся воском и выстрелом Чапаева в лампу, плавящую воск, — это, на грубом уровне, отсутствие отдельной личности, при наличии некой единой субстанции (сознания?) а на тонком уровне (при взрыве лампы) — зависимость от причин и самой единой субстанции.

Эти размышления, конечно, интересны, особенно в устах современного русского писателя, тем более что его понимание Пустоты вполне соотносимо с позицией ряда буддийских школ, хотя, если ориентироваться на Прасангику, не дотягивает до истинного понимания.

Кроме того, можно было бы верить искренности философских поисков, отраженных в диалогах, воспроизводящих в разговорном жанре буддийские логические ходы, если бы не выстреливал пулемет в конце книги. Как это ни парадоксально, Пелевин в своем освоении буддийских идей, с нашей точки зрения, не выдерживает того же испытания вызовом низкой реальности (нашей сансары — агрессии, тупости, общества и т.п.), что и Желязный — он, хоть и изворачиваясь в эзотерике — якобы через Пустоту, вступает все же в бой (- не в сострадание!) — и отступает от сансары в нирвану. Когда пьяные красные ткачи окружают, Чапаев с учениками залезает в бронемашину, и Анна открывает огонь из глиняного пулемета, содержащего указующий на Пустоту палец прошлого Будды. «Буддийский пулемет» преобразовывает в пустоту ткачей, землю, весь мир вокруг островка, на котором остается бронированная машина. Конечно, законы мифолого-поэтического творчества, — но все же... В итоге, пустота обретается благодаря ловкому технологическому приему, а Петр с друзьями спасаются от мира во «Внутренней Монголии».

И что? А нам-то, кроме немалого развлечения, это что дает? Куда ведет? Что проясняет?

Пожалуй, слишком много вопросов и требований к Виктору Пелевину с буддийской (или — собственно, духовной) стороны. С художественной стороны: роман талантлив. А то, что при поверке религии художественной реальностью выявилось меньше духовных уровней, нежели у Достоевского, так где Достоевский относительно христианства, а где мы относительно буддизма! — Тоже ведь надо понимать.

При имеющемся в романе художественном прочтении буддийского учения, его программа — это спасение из мира безумия путем признания последнего за иллюзию, что кажется, пожалуй, несколько слабой позицией в случае с такой мировой религией, как буддизм. Ведь подобный совет сам безумен — любой сможет убедиться в этом, стоит только попробовать ему последовать. Недаром буддийское Учение несколько более подробно разработано, нежели высветленные Пелевиным две идеи: Нирвана и Пустота.

Словом, при нашей расшифровке сюжета и проблемных развязок представляется, что это фрагментарная картина с включениями буддийского материала, но с пропуском тех функций, которые присущи этим элементам в оригинальной системе, — из-за чего и сами буддийские элементы в книге теряют свой глубокий смысл. Утрачены ключи. Элементы буддизма и все фрагменты текста связаны иной, чуждой буддизму логикой: логикой противопоставления существам и обществу, воплощающим сансарность бытия избегания неприятного (мира сансары — круговорота проблем) и достижения приятного (блаженства нирваны), — за чем маячит столь знакомое лицо — неизменного (изощренно использующего все обстоятельства, и духовной сферы также) родного эгоизма, то есть на сцену выступают наши, очень свои законы, которые подчиняют себе здесь буддийские понятия и идеи.

Так что, опять же: к сожалению, — инцидент при-своения при серьезных попытках Освоения.

Последний пример относится к самому как бы серьезному жанру — научной литературе. Книга Е.Н. Молодцовой издана под эгидой Института Истории естествовознания и техники им. С.И.Вавилова РАН и посвящена научному, то есть, надо полагать, аналитическому, рассмотрению традиционных знаний, — в основном буддийских, в сопоставлении с современной наукой о человеке. Однако, к сожалению, аналитического рассмотрения не происходит. Автор обильно наполняет книгу буддийскими материалами — с особым вниманием к тантре Калачакры, — переведенными и пересказанными по нескольким англоязычным и русским изданиям (выбор источников кажется случайным и недостаточно продуманным), но дальше процесс не идет, материал, как видно, подавляет автора своей сложностью. Тем не менее, подаются буддийские знания в жанре препарирования: как будто из всей этой массы представленной информации автор надеется выбрать некую более значимую с научной точки зрения. Но — выбрать как? На каких основаниях? Неизбежно встает вопрос о том, что необходимо разобраться сначала в том, какое место и значение имеют все эти знания в контексте самого буддизма. ( — А значение-то все в буддизме определяется через приложение к практике!). Так что, как и во всех других случаях, недостатки объясняются недостаточностью в тех же трех этапах процесса восприятия Знания.

Нужно учиться-учиться-учиться: слушать (знакомиться) — размышлять — осваивать (в созерцании). Так завещал великий Будда, так учат буддийские Учителя.

И, конечно, — слишком сложно Учение: слишком простые вещи оказываются в сфере его внимания. Слишком близко Учение: трудно перенести непереносимую близость — не правда ли, легче отступить и отстраниться?



М. Кожевникова (Буддизм России №27), www.buddhismofrussia.ru

При перепечатке ссылка на БР обязательна.

Перейти вверх этой страницы