ПЕЛЕВИН
ТЕКСТЫ
КУПИТЬ
СТАТЬИ
ИНТЕРВЬЮ
ИЛЛЮСТРАЦИИ
ФОТОГРАФИИ
СООБЩЕСТВО
ОБЩЕНИЕ (ЧАТ)
ФОРУМ
СУШИ-БАР
ЛИКИ НИКОВ
ГАЛЕРЕЯ
ЛЕНТА НОВОСТЕЙ
О ПРОЕКТЕ
ССЫЛКИ
КАРТА САЙТА
РЕКЛАМА НА САЙТЕ
КОНТАКТЫ
ПРОЕКТЫ
Скачать Аудиокниги
Виктор Олегыч (tm): ни слова о любви
текфйозй
Хостинг осуществляет компания Зенон Н.С.П.
Статьи
» Посмотреть результаты

Ксения Дьякова
И все-таки он - SAPIENS: элементарная интерпретация романа В.О. Пелевина «Generation “П”»

Разговор о романе «Generation "П"» требует оговорки. Думается, что самая распространенная интерпретация этого произведения в выводах своих ошибочна. Она сводится в общих чертах к следующему: сюжет романа составляет восхождение главного героя Вавилена Татарского на зиккурат, что осуществляется параллельно с продвижением его по социальной лестнице, с достижением вершины в профессиональном рекламном бизнесе (это как раз таки всем понятно и возражений не вызывает). Но финал, в этом случае, нередко трактуется как обретение героем богоподобия (живой муж богини Иштар) и, несмотря на склонность к философствованию, в целом, могущества и всяческих благ. Другая интерпретация, предложенная санкт-петербургским исследователем О.В. Богдановой трактует финал как подступ героя к новому зиккурату, который ему предстоит преодолеть, поскольку путь его не завершен, он у основания нового Вавилона. «Герой прошел только один из видимых подъемов Вавилона: он не замкнул круг своей жизни, а оказался в начале нового витка бытийной спирали. Духовный поиск героя не завершен, его эволюция не окончательна» [2, с. 364].

Почему-то большинством читателей масштабные культурологические, мифологические «выкладки», стройные, почти научные концепции, которые представляют чуть ли не доминирующее звено романа, сознательно или бессознательно третируются. Много говорится именно о герое и его «главном» быте, о его настоящем. В то время как Вавилен Татарский - это в значительной степени человек в пейзаже. Потому роман повествует не об эволюции героя, а о процессе его самопроникновения, нахождения себя в мире, узнавании своего назначения, заданного изначально. Важна не столько точка отправления героя и конечный пункт его пути, сколько постепенное разворачивание сути, углубление сознания персонажа. В сущности именно это и означает восход на зиккурат - «путь к богатству и совершенной мудрости» [1, с. 46]. Таким образом, композиция романа не линейная, а спиральная. Она повторяет путь на зиккурат как путь обретения человеком информации о себе, разгадывания им себя: масса сюжетных витков, на каждом из которых мы узнаем что-то новое о герое, понимаем несколько глубже его суть и суть вещей в целом, хотя сам субъект и объект не изменяются. Эволюции в прямом смысле здесь нет - есть только развенчивание. Ассоциируется именно с процессом самопостижения: ведь судьба Вавилена заложена уже в имени, данном ему при рождении. Герой обречен воплотить эту судьбу. Одновременно ощутимая трагедийность при этом практически отсутствует - любая попытка лирики обращается карикатурой, шаржем.

Все повествовательные линии итогово пересекаются в финале (глава «Золотая комната»), где читатель находит развернутое толкование символов, периодически встречавшихся ему в процессе прочтения романа. Все эти символические образы предстают на черной базальтовой плите в Золотой комнате Иштар, рисуя схематическую картину мира. По сути, о каждом из изображенных на ней символов говорилось в предыдущих главах романа, но именно здесь они впервые предстают в совокупности, их значение окончательно проясняется во взаимодействии. Примечательно, что, в сущности, автор эксплуатирует детективную конструкцию. Герой как бы ведет некриминальное расследование, пытаясь познать, разгадать себя как отдаленный объект, тем самым получив знания о мире и своей судьбе. Татарский - одновременно ищущий и искомый. Собирая по крупицам миф о сегодняшнем мире и человеке, т.е. о себе самом как носителе и воплотителе этого мира, он постепенно постигает истину - восходит на зиккурат и, как обещано, обратает мудрость.

Описание посещения Золотой комнаты, скрытой на «примерно сто метров под землей» [1, с. 311] в районе Останкинского пруда неотступно ассоциируется с великим балом у Сатаны (Воланда) в знаменитом романе М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита»: тут вам и обнаженный Татарский, и каменный холодный пол, и пространное помещение, и Алла, «походившая на немного грешную медузу» [1, с. 310], и клетчатый пиджак Морковина... Пелевин в роли Пелевина: «M&M» - это, конечно, и египетский иероглиф «быстро», и шоколад «M&M», и «The medium is the message», и Маршалл Маклюэн, но ведь и «Мастер и Маргарита», почему нет?

Пересекая ворота Иштар, репрезентованые как «экспонат номер один» из коллекции Азадовского, Татарский фактически попадает на вершину зиккурата. Именно здесь Татарский уясняет, что богиня - это метафора золота. Раньше уже звучало: «...золото - суть тело богини» [1, с. 45]. Но важно, что золото в романе не предстает самоценно - это снова-таки ложная метафора счастья, которое, в сущности, и является для человека смыслом жизни. Истерзанный своим сознанием, жалкий Татарский, воздевая руки к потолку, однажды кричит в отчаянии, обращаясь к Богу: «Я просто хочу быть счастливым, а у меня никак не получается». И сколько бы иронии не присутствовало в сцене создания слогана для Бога, именно здесь Татарский наиболее понятен и естественен как просто человек, талантливый, живой, но безнадежно проигранный («Game over»). Счастье мира, который описывает Пелевин, мира identity пропорционально материальному благу, т.е. иначе обретению «золота», которое позволяет свободно «определять себя через комбинацию показываемых по телевизору материальных предметов» [1, с. 125]. Но человек, подавляемый identity - субъектом, сознание которого определяет медиа, уже не чувствует фальшивости счастья, подменяемого «скромными радостями обретения». Но ведь очевидно, что не о материальном счастье identity мечтает Татарский, не отсутствием денег определяется неуютность его жизни. Именно инерция стремления к чему-то большему, чем золото, выдает в Татарском живого человека, представителя потерянного поколения «Пепси», идеалы которого с их вечностью и бесконечностью были кремированы обществом потребления.

По мере развития сюжета, Татарский все более познает свою роль в мире. Сируфф говорит ему: «Ты один из тех людей, которые заставляют гореть людей, глядя в пламя потребления». По-сути, эта роль чудовищна, но поскольку «исчезает тот, кому опасность могла бы угрожать» [1, с.133], то есть Человек Мыслящий, автор избирает позицию безучастия, без истерики и паники констатируя фактически общую обреченность, приход конца света, страшного суда, смерти - наступление мистического пса «П». Итоговое раскрытие назначения героя, казалось бы, совершается в финале романа. Сущность Татарского как криейтора (ложного Творца) воплощена в дереве жизни, изображенном на плите в Золотой комнате. Дерево жизни - одна из ипостасей богини. Фарсейкин - «главный» Халдей («Садовник») - объясняет Татарскому: «...наша задача - пестовать священное дерево, которое дает жизнь великой богине». Задача в том, чтобы создавать рекламу, политиков - TV вообще, так как именно с помощью «медиа» (простейшей нервной системы ORANUSа) реализуется диктатура золота (богини без имени) и человек превращается в Вау ([bai]?). Потому и герой, удрученный этим знанием, «взрослеет» и одной из его уже ипостасей является уходящий к горизонту одинокий странник «Туборг Мэн». И сколько бы едко не звучало авторское «Шта, авиатор?», в финале романа - скорбь именно по живому человеку, все познавшему, но бессильному богу («Человек - только автор/ сжатого кулака,/ как сказал авиатор,/ уходя в облака» [3, с. 97]).

Характерно и тройное (очевидное) фигурирование в романе названия: поколение «Пепси»; поколение пса «П» - метафоры смерти и конца света; поколение праведников. Поколение «Пепси» - это стартовая точка романа, исходная информация о герое, время прихода «обезьян на джипах». Кстати, одним из первых распоряжений Татарского в статусе живого бога стала категорическая замена в буфете «Пепси» на «Кока-колу». Смешно, конечно, но должно быть, тоже знаково. Растолкование значения поколения пса "П" тоже явственно в финале. Судьба поколения «Пепси» аналогична истории птиц из поэмы «Семург»: «Про то, как тридцать птиц полетели искать своего короля Семурга, прошли через много разных испытаний, а в самом конце узнали, что слово «Семург» означает «тридцать птиц» [1, с. 330]. Это одно из итоговых знаний Татарского: пытаясь понять, кто есть пятилапый пес, он узнает, что истинное имя пса - поколение «Пепси». В поисках виновника грядущего страшного суда и апокалипсиса человек встречается с собой. Мифическое животное смерти - это сам Татарский как представитель своего поколения: «...может, наше поколение, которое выбрало «Пепси»... может быть, все мы вместе и есть эта собачка с пятью лапами? И теперь мы, так сказать, наступаем?» [1, с. 330]. И наконец, финальное «поколение праведников». Самое очевидное - связь с зигзагообразной надписью в центре плиты «M&M»: «The medium is the massage» - «Посредник - это послание». Татарский - посредник между богиней без имени и современным человеком. При совершении ритуала Фарсейкин наносит на лоб Татарского «мокрый зигзаг» и возглашает: «Ты есть посредник, и ты есть послание». Думается, что праведник удачно вписывается именно в этот синонимический ряд - как посредник между человеком и Богом, как послание Бога людям. Вместе с тем, естественная для русской ментальности ассоциация - мученик. Не исключено, что проводя своего живого героя через испытания и возводя его на зиккурат, писатель изображал именно героя-мученика, принявшего всю тяжесть знания о мире на свои плечи. Но сделано это, понятное дело, не без издевки - то ли над героем, то ли над читателем.

Автор создал совершенно неприступный текст. Можно нащупать убедительный путь интерпретации и уже, казалось бы, построить четкую концепцию, уверившись, что идея, положенная автором в основу, разгадана, как некий конечный элемент непременно выпадает и интерпретационная структура рушится, освобождая пространство для нового прочтения. Этот последний невписывающийся элемент обязательно послужит указателем нового направления толкования. Возможны десятки прочтений, но каждое из них неизменно будет разрушено. Хитрость в том, что несмотря на провал интерпретации (когнитивный диссонанс?), неизменно возникнет ощущение потенциального существования конечного толкования, своего рода возможности обретения истины. Возникает иллюзия существования модели окончательного сбора элементов. Вероятно, это определяется предельно схематичной конструкцией романа и обширными ложнонаучными выкладками, которые непрестанно ориентируют на элемент рациональности. Читатель посредством логичных и предельно доказательных концепций поэтапно убеждается в том, что основу произведения определяет именно какая-то идея.

Например, композиция по идее должна подсказывать путь интерпретации. Но какова она: квест («Game has No name», «Game over» и т.п.), мистерия, житиё (характерно присутствие апокрифического образа Спасителя. У Пелевина - с огурцом в руке, куда деваться)? Равновероятен любой вариант.

Когда обреченность этого мира и безнадежность существования в нем становятся предельно очевидными, возникает новая мысль: а что если герою это просто снится. В самом начале романа сказано: «...мужем богини мог стать любой житель Вавилона. Для этого он должен был выпить особый напиток и взойти на ее зиккурат. Неизвестно, что имелось в виду: церемониальное восхождение на реальную постройку в Вавилоне или галлюцинаторный опыт» [1, с. 46]. Когда герой взбирается на реальную заброшенную постройку, предстающую в романе проекцией зиккурата и вопрошает: «Ну и где... тут богиня?» - читатель определенно является свидетелем галлюцинаторного опыта. На вершине зиккурата Татарский видит обрывок телепрограммы с «последней передачей перед неровной линией обрыва» [1, с. 308] - «0.00 - Золотая комната». Вскоре он засыпает. Автор сообщает о коротком сне, но ведь очевидно, что сон был много длиннее и вся глава «Золотая комната» повествует о сне Вавилена. Во сне Татарский узнает от Фарсейкина очередную мифологему: «У великой богини был муж, тоже бог, самый главный из всех богов, которого она опоила любовным напитком, и он уснул в святилище на вершине своего зиккурата. А поскольку он был бог, то и сон у него такой, что... Ну, в общем, дело путанное, но весь наш мир со всеми нами и даже с этой богиней ему как бы снится» [1, с. 324]. Именно Вавилен Татарский - самый могущественный бог Мардук. И мир, и сама богиня Иштар, в определенном смысле, лишь его создание, но бессознательное. Великий бог - человек - сам не ведает, что творит, творцом чего является. В человеке изначально заложен деструктивный элемент - Вавилон (даже условный) обречен на разрушение. Саморазрушение как норма. Разрушая кого-то, разрушаешь весь мир и себя; лишая кого-то счастья, лишаешь счастья себя - счастье перерождается и вовсе вырождается в «радость потребления». До того как уснуть Татарский слышит «обрывки женских голосов, которые казались эхом каких-то давным-давно сказанных ему слов, заблудившихся в тупиках памяти» [1, с. 306]: «Когда-то и ты и мы, любимый, были свободны, - зачем же ты создал этот страшный, уродливый мир?
- А разве это сделал я? - прошептал Татарский» [1, с. 307].

Именно здесь встречается кажется единственный в романе обнаженный лирический фрагмент: «...бесконечная высота неба, забытая еще в детстве, вдруг стала видна опять... В Татарском что-то дрогнуло - он вспомнил, что когда-то и в нем самом была эфемерная небесная субстанция... Но жизнь успела вытеснить эту странную субстанцию из души, и ее осталось ровно столько, чтобы можно было вспомнить о ней на секунду и сразу же потерять воспоминание». Кто же перед нами? Конечно, не бессознательная identity. Конечно, это «человек по своей природе прекрасный и великий» [1, с. 173]. Но почему он исчезает, перерождается, уходит? Почему из творца он превратился в криейтора? Отчего этот живой бог так несчастен? И зачем же, для кого он создал этот страшный, уродливый мир?

Как-то не представляется корректным говорить здесь о душе автора (не в том смысле, конечно, что у него души нет). Но ведь именно в этом отрывке просвечивает то, что весь роман так старательно пряталось за схемами и мифологемами. В романе - не просто констатация факта вырождения духовности - но обозначение контура какой-то чудовищной человеческой ошибки, заблуждения.



Литература:

  1. Пелевин В.О. Generation "П". - М.: Вагриус, 2003.
  2. Богданова О.В. Постмодернизм в контексте современной русской литературы (60-90-е годы XX века - начало XXI века). - СПб.: Филол. ф-т С.-Петерб. гос. ун-та, 2004.
  3. Бродский И.А. Новые стансы к Августе. - С-Пб, 2000.

Перейти вверх этой страницы