ПЕЛЕВИН
ТЕКСТЫ
КУПИТЬ
СТАТЬИ
ИНТЕРВЬЮ
ИЛЛЮСТРАЦИИ
ФОТОГРАФИИ
СООБЩЕСТВО
ОБЩЕНИЕ (ЧАТ)
ФОРУМ
СУШИ-БАР
ЛИКИ НИКОВ
ГАЛЕРЕЯ
ЛЕНТА НОВОСТЕЙ
О ПРОЕКТЕ
ССЫЛКИ
КАРТА САЙТА
РЕКЛАМА НА САЙТЕ
КОНТАКТЫ
ПРОЕКТЫ
Скачать Аудиокниги
Виктор Олегыч (tm): ни слова о любви
текфйозй
Хостинг осуществляет компания Зенон Н.С.П.
Статьи
» Посмотреть результаты

Г.В.Заломкина
Москва-Петушки: другая дорога в Икстлан

Опубликовано: Памяти профессора В.П.Скобелева: проблемы поэтики и истории русской литературы XIX-XX веков: Международный сборник научных статей / Под.ред. С.А.Голубкова, Н.Т.Рымаря. - Самара: Изд-во «Самарский университет», 2005. - 400 с. С.335-345.

Г.В.Заломкина
Самарский госуниверситет


МОСКВА-ПЕТУШКИ: ДРУГАЯ ДОРОГА В ИКСТЛАН
Код трансцендентного перехода у Вен.Ерофеева и В.Пелевина[1]


Больше пейте и меньше закусывайте.
Это лучшее средство от самомнения и поверхностного атеизма.
Вен.Ерофеев. Москва-Петушки.


Но иногда едешь в поезде,
Пьёшь Шато Лафит из горла,
И вдруг понимаешь - то, что ждёт тебя завтра,
Это то, от чего ты бежал вчера.
Б.Гребенщиков. Зимняя Роза


Один из первых русских постмодернистских текстов - поэма Вен.Ерофеева «Москва-Петушки» - в течение двадцати лет не существовал для официальной советской литературы.  Созданная в 1969 году, поэма в течение двадцати лет  активно читалась в списках, оказывая неявное, но мощное влияние на литературный процесс не только настоящего, но и будущего. Представляется интересным - с точки зрения сегодняшнего дня - увидеть в произведении, хронологически принадлежащем к позднесоветскому периоду, «ростки» новейшей русской литературы. В частности, рассмотреть те мотивы и идеи, которые в определенной степени сформировали художественный мир В.Пелевина - писателя, во многом определяющего литературные настроения настоящего момента.

Сближение художественных миров Ерофеева и Пелевина  происходит в точке, связанной с  именем американского писателя-эзотерика Карлоса Кастанеды. Пелевин в небольшом эссе «Икстлан-Петушки» сопоставляет поэму Ерофеева с одной из книг Кастанеды, посвященных магическим практикам мексиканских индейцев - «Путешествие в Икстлан». Внимание Пелевина привлекло и совпадение  традиционных сюжетных схем в двух произведениях, и сходство  образных приемов разработки этих схем.

Вот как Пелевин передает суть книги Кастанеды. «Это история одного из учителей Кастанеды, индейского мага дона Хенаро, рассказанная им самим. Однажды дон Хенаро возвращался к себе домой в Икстлан и встретил безымянного духа. Дух вступил с ним в борьбу, в которой победил дон Хенаро. Но перед тем как отступить, дух перенес его в неизвестную горную местность и бросил одного на дороге. Дон Хенаро встал и начал свой путь назад в Икстлан. Навстречу ему стали попадаться люди, у которых он пытался узнать дорогу, но все они или лгали ему, или пытались столкнуть его в пропасть. Постепенно дон Хенаро стал догадываться, что все, кого он встречает, на самом деле нереальны. Это были фантомы - но вместе с тем обычные люди, одним из которых был и он сам до своей встречи с духом. Поняв это, дон Хенаро продолжил свое путешествие. Дослушав эту странную историю, Кастанеда спросил, что произошло потом, когда дон Хенаро вернулся в Икстлан. Но дон Хенаро ответил, что он так и не достиг Икстлана. Он до сих пор идет туда, хотя знает, что никогда не вернется»[2]. Приводимая затем цитата из поэмы Ерофеева наглядно демонстрирует идейное родство двух произведений: «Я шел через луговины и пажити, через заросли шиповника и коровьи стада, мне в поле кланялись хлеба и улыбались васильки <...> Закатилось солнце, а я все шел.  «Царица небесная, как далеко еще до Петушков! - сказал я сам себе. - Иду, иду, а Петушков все нет и нет. Уж и темно повсюду» <...> «Где же Петушки?» - спросил я, подойдя к чьей-то освещенной веранде <...>  Все, кто были на веранде, расхохотались и ничего не сказали. <...> Странно! Мало того, кто-то ржал уже у меня за спиной. Я оглянулся - пассажиры поезда «Москва-Петушки» сидели по своим местам и грязно улыбались. Вот как? Значит, я все еще еду?..»[3]

Пелевин отмечает сходство и в цели путешествия героев Кастанеды и Ерофеева.  Ерофеевское  описание Петушков «где не умолкают птицы, ни днем, ни ночью, где ни зимой, ни летом не отцветает жасмин» перекликается со стихотворением  «Конечный путь» испанского поэта Хуана Рамона Хименеса, которое Кастанеда приводит, чтобы показать, чем был для дона Хенаро Икстлан:

«...И я уйду.
А птица будет петь, как пела,
и будет сад, и дерево в саду,
и мой колодец белый»[4]

Образная, тематическая и идейная близость Ерофеева и Кастанеды, как будет показано далее,  не ограничивается приведенными примерами.  Ее невозможно объяснить влиянием одного писателя на другого: оба произведения были созданы почти одновременно, а исторические и географические обстоятельства полностью исключают возможность их знакомства с произведениями друг друга. Причина близости, как представляется, лежит  в использовании общего кода трансцендентного перехода, суть которого  и будет раскрыта в настоящей работе.

Предваряя изложение обозначенной гипотезы, мне хотелось бы заметить, что основное внимание будет уделяться, прежде всего, «внешнему», инструментальному плану ерофеевской аллегории «пьяного» путешествия как духовного акта -  тому, как поездка пьяницы в электричке фабульно оформляет философию автора.

Исходя из основополагающих для данной проблемы учений Канта и экзистенциалистов, трансцендентный переход может быть рассмотрен как выход человека за свои пределы, выражающийся в преодолении преграды,  поставленной человеку в его восприятии и понимании окружающего мира, прорыв  к сверхзнанию об иной стороне реальности. Конечной целью подобного перехода становится достижение счастья в некоей идеальной точке, чаще всего обозначаемой как рай либо нирвана.

В русской литературе наиболее наглядно подобный трансцендентный  переход описан А.Толстым его сказке «Буратино»: это осуществляемый с помощью  некоторых средств прорыв видимой реальности, постижение скрытой за ней иной реальности и достижение некоего  волшебного места - метафоры идеального состояния мира, каковым был, например, у романтиков Золотой век.

Присутствие в философской системе «Петушков» понятия о трансцендентном и его связь с учениями Канта и Сартра отмечает в своей статье «"Москва-Петушки": Тошнота как экзистенциалистская категория» Н. Ищук-Фадеева[5], неизбежно цитируя сцену, в которой «умный-умный» в коверкотовом пальто «выпьет и говорит: "транс-цен-ден-тально!" и таким праздничным голосом!»[6].

То, что ключевое для восприятия смысла «Петушков» понятие появляется в пародийном контексте, не снижает значимости этого понятия для философии произведения и вполне объяснимо в поэтической системе Ерофеева: шутовское  осмеяние важных, серьезных вещей с целью их утверждения исследователи, используя термин Бахтина, обозначают как карнавальную амбивалентность смеха у Ерофеева с поправкой на близкую, но не идентичную русскую  традицию юродства с нехарактерным для карнавала трагическим компонентом[7].

Трансцендентный переход невозможен без применения специальных средств, помогающих прорвать пелену видимости, выйти за границы обычного восприятия. В первой  из книг Кастанеды, посвященных учению магического экзистенциализма мексиканских индейцев, подробно рассматривается система подобных средств. Американский этнограф пытается под руководством старого индейца дона Хуана, по его собственным словам, овладеть «силой, способной вывести человека за его собственные границы»[8], т.е., по сути, овладеть техниками постижения иной реальности. Основными средствами становятся: 1) настой из растений семейства, известных в обиходе как дурман или чертова трава;  2) курительная смесь из грибов Psilosybe mexicana и 3) мексиканский кактус Пейот. Все три средства готовятся по весьма сложной технологии, требующей точного соблюдения не только рецептуры, но и разнообразных магических ритуалов.

В.Пелевин в своем эссе замечает, что  «Русский способ вечного возвращения отличается от мексиканского в основном названиями населенных пунктов, мимо которых судьба проносит героев, и теми психотропными средствами, с помощью которых они выходят за границу обыденного мира. Для мексиканских магов и их учеников это галлюциногенный кактус <...>, грибы <...>  и сложные микстуры <...> из дурмана. Для Венечки Ерофеева и многих тысяч адептов его учения это водка «кубанская», розовое крепкое и сложные коктейли, приготовляемые из лака для ногтей и средства от потливости ног»[9].

Ритуальный, магический характер выпивки подчеркивается у Ерофеева тем, что герой воспринимает первый, инициирующий ее этап как сугубо интимный акт, невозможный при свидетелях.

«Я взял четвертинку и вышел в тамбур. Так. Мой дух томился в заключении четыре  с  половиной  часа,  теперь  я выпущу  его  погулять.  Есть  стакан и есть бутерброд, чтобы не стошнило.  И  есть  душа,  пока  еще   чуть   приоткрытая   для впечатлений бытия».

«... Я, похмеляясь утром, прячусь от неба и земли, потому что это интимнее всякой интимности!.. До работы пью - прячусь. Во время работы пью - прячусь...»; «А эти пьют горячо и открыто, как венцы творения, пьют с сознанием собственного превосходства над миром...» [10].

Знаменитые коктейли Венички сложностью и неожиданностью ингредиентов весьма напоминают  колдовские зелья, приготовляемые на страницах книг Кастанеды старым индейцем. Так, начиная готовить магический состав из чертовой травы, дон Хуан толчет, последовательно подкладывая в ступку,   корни, листья, цветы, стручки, стебли дурмана (сопровождая процесс монотонным неразборчивым напевом),  добавляет в  кашицу крови своего ученика, предварительно разрезав ему кожу на руке, ставит горшок на огонь. «Ко всему тому, что там было, - описывает далее автор, - он добавил еще что-то - как мне показалось, это был большой брикет столярного клея, - влил котелок воды и поставил все это вариться. Чертова трава сама по себе обладает весьма своеобразным запахом; в сочетании же со столярным клеем, издававшим при кипении нестерпимую вонь, она так крепко била в нос, что меня чуть не вырвало»[11].

В связи с шаманскими тонкостями процесса особенно уместно вспомнить рекомендации Венички по приготовлению коктейля «Слеза комсомолки», «даже сам рецепт» которого «благовонен, а от готового коктейля, от его пахучести, можно  на минуту лишиться чувств и сознания»[12]: «Приготовленную таким образом  смесь  надо  двадцать  минут помешивать  веткой  жимолости.  Иные, правда, утверждают, что в случае необходимости жимолость можно  заменить  повиликой.  Это неверно  и  преступно! Режьте меня вдоль и поперек - но вы меня не заставите помешивать повиликой «слезу  комсомолки»,  я  буду помешивать  ее  жимолостью»[13]. Именно в силу, так сказать, эзотерического  характера выпивки у Ерофеева виртуозно используемый бутерброд  из продукта питания превращается, по выражению Н.Ищук-Фадеевой, в «необходимое условие таинства пития»[14].

Бутерброд, как мы помним, применяется для предотвращения неприятных последствий применения русских техник трансцендентного перехода. «Первую дозу я  не  могу  без закуски,  потому  что  могу  сблевать. А вот уж вторую и третью могу пить всухую, потому что стошнить может и стошнит,  но  уже ни  за  что  не  сблюю.  И  так  вплоть до девятой. А там опять понадобится бутерброд».

Тяжелое физиологическое воздействие колдовских микстур - важная часть магического ритуала и у Кастанеды и у Ерофеева. В своих записных книжках Ерофеев обозначил это воздействие кратко, емко, и вполне в соответствии с сутью трансцендентного перехода: «муки транзита»[15].

Выпив кружку настоя из чертовой травы, ученик дон Хуана  испытывает весьма неприятные ощущения, сопоставимые с тем состоянием Венички, которое обусловило краткость главы «Серп и молот - Карачарово».

Веничка: «А  выпив  -  сами  видите,  как  долго я морщился и сдерживал тошноту, как долго я чертыхался и  сквернословил.  Не то  пять  минут, не то семь минут, не то целую вечность - так и метался в четырех стенах, ухватив себя за горло, и умолял  Бога моего не обижать меня. И  до  самого  Карачарова, от Серпа и Молота до Карачарова мой бог не мог расслышать  мою  мольбу,  -  выпитый  стакан  то клубился  где-то  между чревом и пищеводом, то взметался вверх, то снова опадал»[16].

Кастанеда: «Сделав глоток, он протянул мне кружку.

- Теперь пей! - сказал он.

Я механически взял кружку, и, не долго думая, выпил ее до дна <...> Почти сразу же я начал потеть. Мне стало горячо, кровь бросилась в голову, перед глазами возникло какое-то красное пятно, а в животе начались болезненные судороги. Через некоторое время боль исчезла, но мне стало холодно, и пот лил  с меня ручьями... Какое-то неуемное беспокойство волнами накатывалось на меня, изливаясь из груди, и от этого я начал стучать зубами»[17].

И Веничка и ученик дона Хуана испытывают схожие мучительные симптомы в процессе достижения желательного состояния с помощью специально приготовленных смесей. Конечная цель страданий в процессе трансцендентного перехода - прозрение, обретение сверхзнания и идеального состояния духа - опять же сопоставимы у Кастанеды и Ерофеева. Дон Хуан, предупреждая ученика о действии курительной смеси на основе грибов Psilosybe mexicana, говорит: «Воздействие смеси настолько ужасно, что даже самую маленькую затяжку может  сделать лишь очень сильный человек. Сначала все кажется страшным и непонятным, но с каждой следующей затяжкой вещи приобретают все большую четкость. А потом весь мир вдруг заново открывается перед тобой!»[18].  Ерофеев определяет этот процесс  бетховенским девизом «Дурх  ляйден - лихт» - «через страдания - к свету»[19].

Свет в поэме это, конечно же, Петушки, которые и становятся для Венички магической страной Икстлан, вершинной точкой акта трансцендентного перехода, в которую пытается попасть  в третьей книге Кастанеды  дон Хенаро - маг, прошедший путь познания.

Исследователи Сорочан и Строганов, обращая внимание на безударность корневой гласной в слове  «Петушки», говорят о возможной интерпретации названия подмосковной станции как идеального состояния души  всякого пьющего человека, пИтуха, пИтушка[20].

Таким образом, общий для Ерофеева и Кастанеды код трансцендентного перехода  можно определить как выход героя за свои пределы, выражающийся в преодолении ординарного восприятия окружающего мира. Средствами подобного перехода становятся необычные физиологически и мистически воздействующие смеси, используемые в соответствии с определенным магическим ритуалом, структурно схожим с народными шаманскими и колдовскими процедурами. Конечная цель трансцендентного перехода - достижение некоего идеального состояния духа.

Именно этот код, как представляется,  во многом сформировал художественный мир Виктора Пелевина. В большинстве своих произведений он исследует принципиальную возможность, техники и  вероятные последствия трансцендентного перехода.

В поэме Ерофеева заявлена неразрывная и значимая связь трансцендентного перехода с железнодорожным путешествием. Емкой метафорой такой связи, в рамках ерофеевской   амбивалентной поэтики, становится необычный способ штрафовать безбилетников, практикуемый старшим ревизором Семенычем. «Он упразднил всякие штрафы и резервации. Он делал проще: он брал с безбилетников по грамму за километр. По всей России шоферня берет с «грачей»   за километр  по копейке, а Семеныч брал в полтора раза дешевле: по грамму за километр. Если, например,  ты  едешь  из  Чухлинки  в Усад,  расстояние девяносто километров, - ты наливаешь Семенычу девяносто грамм и дальше едешь совершенно  спокойно,  развалясь на лавочке, как негоциант...»[21] .

В «Желтой стреле» заявленная в поэме Ерофеева связь разрабатывается до обобщающей метафоры: главный герой Андрей  обитает в некоем поезде, едущем без остановок по неизвестной местности, он - один из немногих пассажиров, способных осознать и езду и гипотетическую возможность поезд покинуть. На протяжении всего повествования Андрей  пытается  это сделать (т.е. выйти за границы ординарной реальности), прибегая  к разнообразным ухищрениям и обдумывая эффективность способов, которое применяют другие «избранные» - спрыгнуть на ходу, выбравшись через с трудом открытое окно на крышу, украсть у проводника ключ от двери вагона и т.п.

Железнодорожная поездка, которая у Ерофеева - на первый взгляд - была средством достижения блаженной страны,  у Пелевина становится основным препятствием этого достижения. Однако  мнимость путешествия в Икстлан заложена уже в поэме: основу центральной метафоры в «Желтой стреле» Пелевин извлекает из отрицательных ерофеевских коннотаций, приданных железнодорожному путешествию.

«Когда-то,  очень  давно,  в  Лобне,  у   вокзала, зарезало  поездом  человека  и  непостижимо  зарезало:  всю его нижнюю половину измололо в  мелкие  дребезги  и  расшвыряло  по полотну, а верхняя половина, от пояса, осталась как бы живою, и стояла  у  рельсов,  как  стоят  на  постаментах  бюсты  разной сволочи. Поезд ушел, а он, эта половина, так и остался  стоять,  и на лице у него была какая-то озадаченность, и рот полуоткрыт. Многие  не  могли  на это глядеть, отворачивались, побледнев со смертной истомой в сердце»[22].

Коварство железнодорожной ветки, замкнувшейся в кольцо, становится непреодолимым препятствием на пути к нирване и (если допустить, что все путешествие Венички - не более, чем сон в неизвестном подъезде) как и положено образам сна, воплощает принципиальную недостижимость волшебного места.

Равным образом Виктор Пелевин  разрабатывает заявленную у Ерофеева метафору окна как «слабого места» поезда, как возможной лазейки из плена  железнодорожной мнимости к истинному  знанию о мире, к  идеальному существованию. Но когда вовсе безнадежная темнота за окнами электрички в поэме Ерофеева сменяется огнями, когда окна в вагонах  открываются, спрятанная за ними иная реальность оказывается адским хаосом, а не вечной гармонией нирваны.

В повести Пелевина герой с трудностями и предосторожностями  выбирается на крышу через окно в туалете, совершая тем самым рискованную и сложную процедуру: «В оккультных книгах, которые продавали в тамбуре у ресторана, эта процедура была описана очень запутанно и таинственно, со множеством иносказаний, - о ней явно писали люди, не понимавшие, про что они на самом деле рассказывают. Самым простым эвфемизмом происходящего было выражение "ритуальная смерть"«[23]. Прогулка по крыше вагона становится коварной имитацией трансцендентного перехода, поскольку, как говорит духовный наставник героя Хан, «подниматься на крышу не только бесполезно, но скорее даже вредно, потому что там человек оказывается только дальше от возможности по-настоящему покинуть поезд»[24].

«Возможность по-настоящему покинуть поезд» у Пелевина жестко связывается со смертью, поскольку в мире «Желтой стрелы» умерших не погребают, а выбрасывают через окно на насыпь. Финальный выход героя из поезда, остановившегося только из-за того, что для Андрея остановилось время, может быть рассмотрен именно как смерть, как выпадение из текущей дальше - и мимо - жизни.

«Дверь в служебное купе была открыта. Андрей заглянул туда и встретился взглядом с проводником, который неподвижно стоял у стола со стаканом чая в руке. <...> его взгляд упал на стакан в руке проводника - в нем неподвижно висел кусок рафинада, над которым поднималась цепь таких же неподвижных пузырьков. <...> Шагнув к проводнику, он осторожно сунул руку в боковой карман его кителя и вынул оттуда ключ. <...>Дверь со скрипом открылась <...>. Андрей подумал было, что надо вернуться в купе за вещами, но понял, что ни одна из тех вещей, которые остались в его лежащем под диваном чемодане, теперь ему не понадобится. Он встал на край рубчатой железной ступени и поглядел в темноту. Она была бесконечной и тихой, из нее прилетал теплый ветер, полный множества незнакомых запахов. Андрей спрыгнул на насыпь. Как только его ноги ударились о гравий <...> поезд тронулся и стал медленно набирать ход. <...> Он повернулся и пошел прочь. Он не особо думал о том, куда идет, но вскоре под его ногами оказалась асфальтовая дорога, пересекающая широкое поле, а в небе у горизонта появилась светлая полоса. Громыхание колес за спиной постепенно стихало, и вскоре он стал ясно слышать то, чего не слышал никогда раньше: сухой стрекот в траве, шум ветра и тихий звук собственных шагов»[25].

Смерть у Пелевина не трагична и не конечна, в «Желтой стреле» это действенный способ трансцендентного перехода в иную - лучшую - реальность. В «Затворнике и Шестипалом» преодоление трансцендентной преграды (окна курятника) уже вовсе не ассоциируется со смертью, но только с обретением настоящей свободы.

У Ерофеева смерть как неизбежный итог путешествия тоже оказывается единственным способом, покинув поезд - духовную тюрьму, преодолеть  трансцендентную преграду. В сцене искушения Венички эта преграда материализуется в  окно,  которое Веничка словно хочет сломать физически.  Сатана предлагает Веничке альтернативу - смирить свой духовный порыв (т.е. отказаться от попытки трансцендентного перехода) либо выпрыгнуть из электрички (т.е. совершить этот переход). Но смерть в поэме нежеланна и страшна.

«- Так это ты, Ерофеев? - спросил Сатана.
- Конечно я, кто же еще? ...
- Тяжело тебе, Ерофеев?
- Конечно, тяжело. Только тебя это не касается. Проходи себе дальше, не на такого напал.
Я все так и говорил: уткнувшись лбом в окошко тамбура и не поворачиваясь.
- А раз тяжело, - продолжал сатана, - смири свой порыв. Смири свой духовный порыв - легче будет.
- Ни за что не смирю.
- Ну и дурак.
- От дурака слышу.
- Ну ладно, ладно... Уж и слова не скажи!.. Ты лучше вот чего, возьми - и на ходу из электрички выпрыгни. Вдруг да и не разобьешься...
Я сначала подумал, потом ответил:
- Не-е, не буду прыгать, страшно. Обязательно разобьюсь...
И сатана ушел, посрамленный» [26].

Финальная смерть героя, на первый взгляд,  становится подтверждением невозможности трансцендентного перехода, который  он пытается совершить на протяжении всего повествования, несмотря на то, что невозможность эта заявлена уже в самом начале поэмы: еще на перегоне «Салтыковская-Кучино» ангелы говорят Веничке «мы просто боимся, что ты опять не доедешь...»[27]. Однако это «опять» переводит проблему в несколько иную плоскость. Как отмечают С.Н.Павлова, С.Н.Бройтман, [28]. Трансцендентный переход совершается, что и позволяет Веничке сделаться «посторонним» по отношению к окружающей - посюсторонней - материальной - действительности. Однако переход совершается в длящуюся,  [29].

Таким образом, предложенная в поэме Вен. Ерофеева «Москва-Петушки» разработка кода трансцендентного перехода как преодоления ординарного восприятия окружающего мира формирует один из основных мотивов  творчества Виктора Пелевина. Сугубо пессимистический вектор этой разработки сменяется у Пелевина  более сложным отношением к желательности, опасности и осуществимости  подобного перехода.




[1] Настоящая работа была представлена в качестве доклада на международной конференции памяти профессора Льва Адольфовича Финка «Отечественный литературный процесс 1960 - начала 1980-х годов: проблема центра и периферии», проходившей 11-12 февраля 2004 года в Самаре. Владислав Петрович Скобелев председательствовал на втором дне конференции и очень умело управлял процессом представления и обсуждения докладов. Во время моего выступления он весьма, разумеется, остроумно и уместно комментировал заинтересовавшие его моменты, явным образом наслаждаясь еще одной возможностью услышать и без того вросший в память и в душу  ерофеевский текст.

[2] Пелевин В. Икстлан  - Петушки //  Волшебная гора. - М.,  1994. - Вып.  2. -  С. 348-350.

[3] Ерофеев В.В. Москва-Петушки. Поэма. - М.: СП «Интербук«, 1990. С.101-102.

[4] Хименес Х. Р. Конечный путь // Вечные мгновения: Стихотворный сборник. - СПб.:    Северо-Запад,1994. С. 129. Перевод А.Гелескула.

[5] Ищук-Фадеева Н.И. В.Ерофеев. "Москва-Петушки":  Тошнота  как эзистенциалистская категория. С. 58. // "Москва-Петушки" Вен.Ерофеева: Материалы Третьей международной конференции "Литературный текст: проблемы и методы исследования". - Тверь: Твер.гос.ун-т, 2000.

[6] Ерофеев В.В. Москва-Петушки. Поэма. С.27.

[7] См: В.И.Тюпа, Е.И.Ляхова.  Эстетическая модальность прозаической поэмы Вен.Ерофеева // Литературный текст: проблемы и методы исследования. 7 / Анализ одного произведения:  "Москва-Петушки" Вен.Ерофеева:  Сборник научных трудов. - Тверь: Твер. гос. ун-т, 2001. - С. 41-44. Необходимо отметить интересную исследовательскую перспективу, возникающую в данном пункте. Рассмотренное в  статье В.Тюпы и  Е.Ляховой внекарнавальное в личностной основе юродство (а не шутовство), «укорененный в традициях маргинальной культуры облик карнавального комизма, который под пером Вен.Ерофеева становится шутовским маскарадом экзистенциальной скорби о молчании Бога» (с.44) могут быть весьма продуктивно интерпретированы  в рамках концепции маскарадности А.Л.Гринштейна. См.: Гринштейн А.Л. Карнавал и маскарад в художественной литературе.- Самара: Издательство Академии культуры и искусств, 1999. Гринштейн А.Л. Карнавал и маскарад: два типа культуры // «На границах». Зарубежная литература от средневековья до современности: Сборник работ / Отв. ред. Л.Г.Андреев. - М.: ЭКОН, 2000. С.22-43.

[8] Кастанеда К. Учение дона Хуана. Пер. М.Т.Ойзермана.// Магический кристалл. Магия глазами ученых и чародеев. М.: Республика, 1994. С. 379.

[9] Пелевин В. Икстлан  - Петушки. С.348-350

[10] Ерофеев В.В. Москва-Петушки. С. 25, 27-28.

[11] Кастанеда К. Учение дона Хуана. С.353

[12] Ерофеев В.В. Москва-Петушки. С. 57

[13] Ерофеев В.В. Москва-Петушки. С.58.

[14] Там же. С. 54.

[15] Ерофеев В. Беполезное ископаемое. Из записных книжек. Подготовка текста В. Муравьёва. М.: Вагриус, 2003.С.45.

[16] Ерофеев В.В. Москва-Петушки. С.26.

[17] Кастанеда К. Учение дона Хуана. С.344.

[18] Кастанеда К. Учение дона Хуана. С.349

[19] Ерофеев В.В. Москва-Петушки.С.56.

[20] А.Ю.Сорочан, М.В.Строганов. О роли омофонии в интерпретации заглавия поэмы Венедикта Ерофеева с точки зрения здравого смысла С. 35 // "Москва-Петушки" Вен.Ерофеева: Материалы Третьей международной конференции "Литературный текст: проблемы и методы исследования".

[21] Ерофеев В.В. Москва-Петушки.С.88.

[22] Там же.С.128.

[23] Пелевин В. Желтая стрела // Пелевин В. Сочинения в 2 т. Т.2. - М.: Терра, 1996. С.271

[24] Там же. С.272.

[25] Пелевин В. Желтая стрела. С. 285-286.

[26] Ерофеев В.В. Москва-Петушки. С. 103-104.

[27] Ерофеев В.В. Москва-Петушки. С. 41.

[28] Павлова С.Н.,.Бройтман С.Н. Финал романа Вен.Ерофеева «Москва-Петушки» (к проблеме: В.Ерофеев и Ф.Кафка). С.121 //     Литературынй текст: проблемы и методы исследования. 7 / Анализ одного произведения:  "Москва-Петушки" Вен.Ерофеева:  Сборник научных трудов. - Тверь: Твер. гос. ун-т, 2001.

Перейти вверх этой страницы