ПЕЛЕВИН
ТЕКСТЫ
КУПИТЬ
СТАТЬИ
ИНТЕРВЬЮ
ИЛЛЮСТРАЦИИ
ФОТОГРАФИИ
СООБЩЕСТВО
ОБЩЕНИЕ (ЧАТ)
ФОРУМ
СУШИ-БАР
ЛИКИ НИКОВ
ГАЛЕРЕЯ
ЛЕНТА НОВОСТЕЙ
О ПРОЕКТЕ
ССЫЛКИ
КАРТА САЙТА
РЕКЛАМА НА САЙТЕ
КОНТАКТЫ
ПРОЕКТЫ
Скачать Аудиокниги
Виктор Олегыч (tm): ни слова о любви
текфйозй
Хостинг осуществляет компания Зенон Н.С.П.
Статьи
» Посмотреть результаты

М. Визель
Легко ли не быть Пелевиным?

Однокомнатная квартира. Компьютер, письменный стол. У стены две гитары. В комнате сидят тpи студента литературного института — Б., В., и С. и беседуют о романе Виктора Пелевина «Чапаев и Пустота». В какой-то момент привычка фиксировать все пpоисходящее берет верх, и В. включает магнитофон.

С: …Скажу ещё одну банальность — героем Пелевина является в какой-то мере сама современная жизнь. Сначала нужно заставить читателя отождествить себя с героем романа, поверить в абсолютную достоверность описываемого, а потом провести его, как ученика, в эту самую Внутреннюю Монголию, при этом каждая деталь нашей повседневной жизни становится деталью коана.

Б., В:??!!

С: Я вовсе не собираюсь утверждать, что моя трактовка единственно правильная, Но мне эта книжка с первых же страниц напомнила нечто горячо любимое — все эти сборнички дзен-буддистких коанов — «Застава без ворот», например. Есть некий герой-ученик — Петр Пустота, Петька — и есть масса учителей — в одном мире Чапаев, в другом главврач психушки. И между учеником и учителями постоянно идет диалог. Как и Сократ, дзенские учителя старались, чтобы ученик сам допер до истины — думать можно только самому. Вся разница — Сократ старался расшевелить рассудок ученика, а дзен-буддисты — «абсурдок». В переводе на западный язык коан — это парадокс. Перед человеком внезапно выпрыгивает стена абсурда, он разбивает об нее лоб, и если он при этом разбивает лоб настолько сильно, чтобы пробиться на ту сторону — он пробивается на ту сторону.

В: (напевает): «Break on through to the other side», да?

С: К просветлению, во Внутреннюю Монголию — зовите, как хотите. Важно почувствовать, что то, что мы привыкли считать нормальной, логичной реальностью — столь же алогично, как и предложенный парадокс. Вот если поймешь, то все…

«— Этот момент, Петька, и есть вечность. А никакая не дверь, — сказал Чапаев. — Поэтому как можно говорить, что он когда-то происходит? Когда ж ты только в себя придешь…
— Никогда, — ответил я.
— Ты смотри, Петька… Неужто понял?»
— Это и есть типичная схема коана. На каждый абсурдный (или тривиальный — крайности, они же сходятся!) вопрос дается столь же абсурдный ответ. Это и есть…. вот это самое…

Пелевин — не первый, кто применяет дзен-буддизм к русской почве…

В: Ты Борис Борисыча, что ли, имеешь в виду?

С: Не только. Еще есть такой Шинкарев… Вы что, первый раз это имя слышите?! (пауза) Это человек из митьковской тусовки, автор пресловутых «Митьков», «Папуаса из Гондураса», но это не совсем то, а есть еще у него такое произведение «Максим и Федор», в котором подразумевается современный автору Питер семидесятых годов, и в нём как бы есть два сильно пьющих человека по имени Максим и Федор, и они как бы выполняют роли дзенских учителей жизни. У них соответствено двое учеников — двое парней помоложе, и идут всё время коанчики, где принципы Дзена объясняются на примере разливания водки из пустой четвертинки. У Пелевина происходит то же самое — у нас почему-то всегда так: пока не объяснишь на картофелинах и луковицах, а самое разлюбезное дело — на водке, никто не врубается. Возможно, здесь он даже переигрывает: сидит Чапаев и пьет горькую — это настолько расхоже… Причем совершенно непонятно, зачем это он сидит и пьет?

В: Действительно, переход от Чапаева, играющего Баха на рояле, к привычному Василию Иванычу из анекдота совершенно немотивирован.

С: Видимо, имеется в виду, что «с массой надо говорить на языке, который понимает масса», а масса понимает именно это. Причем под массой здесь подразумевается читатель.

В: Допустим, всё это так. Но вот ты говоришь: вереница коанов, путеводитель по Внутренней Монголии… Но ведь как Пелевин хитро поступает: если бы он просто написал сборник коанов, кто бы прочел эти коаны? Много ли людей у нас читают коаны? Я сам, скажу честно, не читаю, не случилось по жизни. Это для нас — периферия. А Пелевину удалось это вбросить в самый центр читательского интереса. Когда я подсовывал Пелевина своим знакомым не из кругов литературных, реакция обычно такая: «Ну круто! Во как парень на компьютере заигрался!» («Принц Госплана») Или: «Ну загнул, это ж надо — уборщицы в общественном туалете о высоких материях философствуют!» («Девятый сон Веры Павловны») Это зло, это весело, это хочется читать дальше.

В «Чапаеве и Пустоте» это присутствует в полной мере. Рассуждающие о Ницше бандиты — те же филосфствющие цыплята. Пелевин такими довольно незатейливыми приемами подогревает самый простой, непосредственный интерес читателя к тексту, как тот же Умберто Эко со своей детективной подкладкой в подробном описании средневекового монастыря. Причем «приманки» эти самого разного уровня сложности, как в компьютерной игре: кому-то окажется довольно шуточки о женской поп-группе «Воспаление придатков», полный комплект сценического оборудования которой «весит столько же, сколько танк Т-90», а кто-то оценит уже упоминавшуюся игру с японскими кланами, выпускающими телевизоры…

Б: Речь пошла, собственно, о внесении в литературу элементов внелитературных…

В: Совершенно верно. Паралитературных. В этом, собственно присутствует элемент кича. Но кича совершенно особого: кича для интеллектуалов.

Ведь что такое кич в литературе, это самое пресловутое pulp-fiction? Читатель должен, во-первых, быть в состоянии без усилия отождествлять себя с героем, т.е. читая «Глаза ее чудно заблестели, волосы разметались по плечам», любая женщина легко может представиь себя на «её» месте, и, во-вторых, сюжет должен быть закручен, но все-таки оставаться «в рамках»: героиня может полюбить брюнета, может полюбить блондина, но не может полюбить, допустим, гомосексуалиста. Это уже за пределами. Т.е. текст должен, как компьютер, строиться из кубиков, из готовых типовых элементов.

Б: Но эти элементы всякий раз обязательно должны составляться немного по-другому.

В: Ну конечно. Но что делать тем несчастным, для которых тяжелые трудовые будни всяких бандитов и «крутых» — обычных героев боевиков — так же чужды, как и страсти «розовых романов»? Когда я читаю что-нибудь вроде «привычным движением я заехал ему пяткой в нос, ставя одновременно блок от летящего в меня кирпича», я не испытываю никакого желания отождествлять себя с героем, каким бы молодцом он себя не проявлял. То же самое и со вторым условием. Я ведь не выпендриваюсь, я действительно брал, читал эти розовые романы, они мне попадались в руки, но мне очень быстро делалось скучно: я ясно видел вместо сюжета торчащие отовсюду шитые белыми нитками железные рельсы, если можно так выразиться.

Совсем иначе обстоит дело, если предметом интриги становится не столько персонаж, сколько некая идея, принцип. (Помните, была такая научпоповская серия «Жизнь замечательных идей?») Именно это происходит, допустим, в уже упоминавшихся «Репетициях» Шарова. Клянусь, я читал как самый захватывающий детектив этот роман с неторопливыми рассуждениями и многочисленными отступлениями, потому что мне не терпелось узнать: чем же завершит, как ж распутает автор свои невероятные построения, особенно под конец, когда они пошли crescendo. Надо сказать, Шаров меня не разочаровал: развязка оказалась совершенно неожиданной. Причем, что характерно, развязка не событийная, а именно понятийная, идейная..

Б: Нечто подобное тому, о чем ты говоришь, присутствует и в романе Юрия Буйды «Ермо»: там есть и вставная мистическая новелла (про портрет), и неожиданно возникает некий детективный сюжет в конце, и, главное, через какое-то время действительно становится интересно «приключение идеи» — идеи из каких-то случайных осколков (то же зеркало, но отражающее не саму реальность, а лишь способ к реальности этой относиться) собрать знаменитого писателя и вписать его в реальный контекст: вот он полемизирует с Набоковым, беседует с Бергманом, ставит фильмы с Бунюэлем, получает Нобелевскую премию… ловишь себя на том, что становится интересно, с кем ещё сведет автор Джона-Ивана Ермо, и окажется ли это убедительно для читателя?

В: Но с Пелевиным все гораздо проще. Его герои — вот они, среди нас, мы вписаны в одни и те же реалии, и, главное, их мучают те же проблемы — в отношениях с миром, с людьми, с собой, что и меня, я легко могу с ними отождествиться. Но мы уже все об этом говорили…

С: То есть ты хочешь сказать, что Пелевиным люди одурманиваются точно так же, как бабы хитрыми любовными романами?

В: Да, совершенно верно.

Б: У меня от чтения рассказов Пелевина возникает ощущение балансирования над бездной.

В: Так это именно то, что тебе нужно от чтения! Ты читаешь именно для того, чтобы повисеть немножко над бездной… Баба читает в метро для того, чтобы у нее слезы из глаз капали, а ты — именно для этого.

Б: Что же тут приятного? Это весьма неуютно. Но… пожалуй, так.

В: Я мимоходом упомянул, что легко могу отождествиться с пелевинскими героями. А ведь это, между прочим, едва ли не важнейшая черта того, что он пишет и едва ли не важнейшая причина, почему я его читаю.

Мне кажется, что именно Пелевин внес в русскую литературу нового героя, которого я условно хочу окрестить «новым русским интеллигентом». До Пелевина я не сталкивался в литературе с героем того поколения и той социальной среды, к которой принадлежу сам.

С: Человек, живя, привыкает к мысли, что есть жизнь, а есть литература, и вдруг оказывается, что кто-то написал и о нем. Это очень загадочный момент.

В: Значит, для тебя тоже: ты тоже читаешь как о себе, да?

С: Да, но не до такой степени… Все-таки у мальчиков по-другому… Хотя когда я читала «Омон Ра», я поражалась: откуда он знает про мое детство?

В: Да-да, именно в «Омоне»! Там есть множество нюансов, с трудом вычленимых и, я думаю, абсолютно непереводимых… Например, когда Омон с Димкой Матюшевичем говорят (перед смертью!) о дисках «Пинк Флойд». Даже не само то, что говорят, а то, как говорят… Я уверен, что те, кому сейчас около двадцати, этого уже не чувствуют… Б., а для тебя?

Б: Я согласен, что у Пелевина действительно такой герой, причем, это нечто общее для всех его персонажей, начиная от цыпленка и сарая и кончая Петькой… Но для меня это не является чертой одного лишь Пелевина, я постоянно сталкивался с таким героем. В фантастике, которая как бы отрывается от нашего времени и вроде бы говорит о временах иных и которая создает свой собственный антураж, как раз чаще проявляются черты именно современника. Тех же Стругацких обвиняли в том, что у них в будущем смерть-планетчики говорят языком студенческой среды этак пятидесятых…

В: Но ты разве не чувствовал, что герои Стругацких и герои Пелевина — люди совершенно разные?

Б:Разные, с этим я согласен. Некую дистанцию я все-таки ощущал. Но после Стругацких многие писали — и тоже о самих себе… А у Пелевина происходит инверсия. Петька Пустота, оказываясь во времена гражданской, действует и думает не так, как бы действовал и думал наш современник-интеллигент, который зачастую вообще действовать не может. Интеллигент вообще, как правильно заметил Владимир Ильич, «говно». Говно он и есть. В конную атаку уже не интеллигент скачет, с этим приходится смириться.

В:Позволь, а Бабель? Герой-рассказчик «Конармии»?

Б: Прекрасный пример! Его герой как раз и расстается с собственной интеллигентностью, будто с какой-то невинностью. Только после этого его признают «своим». Помните — рассказ «Мой первый гусь».

В: Да почему расстается-то?! Приобретение новых качеств и нового опыта разве означает непременно отказ и зачеркивание старого? Одна моя знакомая девочка по молодости бегала в майке SEX PISTOLS и все такое прочее, но фантики от жвачки при этом доносила до урны, как бы далеко та не была. Это я к тому, что гроша ломаного я не дам за «интеллигентность», с которой можно единоразово «расстаться». Это — на всю жизнь. Ведь сам Бабель в конце концов вернулся к письменному столу А та девочка, кстати говоря, теперь в МГУ, на втором курсе философского факультета.

С: Пример убедительный в рамках той ситуации, к которой относится, но вряд ли уместно ставить бабелевского героя и современную панкующую девочку на одну доску. Уход на гражданскую войну — ломка более радикальная.

Б: Более радикальная, да. Но при этом Петр Пустота продолжает думать, поступать и говорить так, что я его понимаю хорошо психологически — мне его легко идентифицировать с самим собой.

В: И значит, ты стал бы стрелять из нагана или ручки-пистолета в люстру??

Б: Вовсе нет! В этом-то и заключен своеобразный парадокс, вся соль, так сказать… (продолжает с некоторым сомнением в голосе) Может быть, это действительно «кич для интеллектуалов»? Пусть так… я могу привыкнуть и к такому названию. Дело вот в чем: в реальности, если б даже и попал мне в руки наган, я бы вряд ли принялся тут же пулять из него по плафонам… Я не могу так поступить, но я могу себе это представить — но в мире вторичном, в котором и положено так действовать: лихо стрелять из нагана, лихо скакать с шашкой наперевес и выступать перед скопищем народа… То, что творит сам человек — и есть для него самое важное. А что может быть более «своим», чем свое собственное воображение, «Внутренняя Монголия», так сказать?!

С: Заметьте, в тексте «Чапаева» точно указано, сколько Петьке лет. (Правда, по отсчету психушки.) Так вот — двадцать шесть! То есть он наш ровесник. А сам Пелевин — с 1962-го. Много раз я слышала от своих ровесников, что мы резко отличаемся от тех, кто младше нас буквально на два-три года.

Б: Я совершенно согласен, я не раз это замечал.

С: Когда я поступила в первый институт в 16 лет, у нас была полная программа, включая атеизм. Научного коммунизма, слава Богу, уже не было, атеизм был. Мы все это дело сдавали…

Б: Ну, тут даже не в таких вещах дело… Вот мы учимся сейчас с теми людьми, что нас заметно младше; они сразу из школы пришли в Литинститут, у них ментальность иная… В них — непонятный нам оптимизм, который их, как ни странно, роднит с шестидесятыми. И вместе с тем — отчаянность. Они кажутся более открытыми, наивными, в чем-то даже беззащитными. Но им проще свою жизнь разом повернуть, в них нет постоянной привычки тормозить в себе то, что идет свыше. Может быть, меньше страха…

С: Мы, в отличие от них, — люди трех эпох, несмотря на нашу молодость…(Смех, В. хмыкает) До 86-го года мы жили в одном обществе, потом — время переходное, которое совпало с нашим собственным переходным возрастом и было каким-то особым миром, и потом — бац! — вот это самое, в котором мы находимся сейчас. Одной ногой мы остаемся в эпохе своего детства, другой — в перестройке, а третью пытаемся отрастить…

В: Я ведь не зря про Бабеля-Лютова начал говорить. Помните его? Тогда, в самом начале двадцатых, очень многие молодые люди оказались поставлены — и гораздо более жестко, С. правильно сказала! — перед мучительной необходимостью «отращивать третью ногу», наступая этой самой ногой «на горло собственному гусю». Это — главное, что объединяет два временных пласта романа. И поэтому Петр и Тимур Тимурович так легко друг друга понимают, хотя думают каждый о своей эпохе.

Б: Не знаю, как у вас, а у меня постоянное ощущение, что главная вещь, которой я научился — это не проявлять никакого чрезмерного энтузиазма по поводу происходящего — и не включаться в него…

В: Отсюда уже, между прочим, — прямая дорога к Внутренней Монголии…

Но нельзя все свалить только на возраст. Это все-таки именно тип. Гремучая смесь восточной философии, компьютера, наркотиков и рок-н-ролла, которая характерна для очень многих моих знакомых…

С: …наших!

В: …и до сих пор она нигде не проявлялась… Для нас «King Crimson» такая же неотъемлимая часть нас самих, как Лев Толстой. Когда раньше такое было?!

С: А, допустим, герои Аксенова, пропитанные джазом?

В: Э, нет! Я люблю джаз, но это ведь совсем не то. Джазмены прекрасно могут играть в полупустом зале (не обязательно концертном), для нескольких внимающих ценителей. Рок-сейшен же может состояться, только когда зал полон и живет, дышит единой жизнью со сценой, в единой волне. Совершенно другой уровень прокачки. Даже странно, что мне приходится тебе это объяснять. И дело ведь не в одной музыке… Каждая из названных мной четырех «составляющих» направлена на одно — на расширение человеческой личности практически до бесконечности, как у Борхеса в «Сфере Паскаля».

Б: Понятия не имею, кто такой Кримсон. Что я, другого поколения что ли?

В: Я и говорю, дело не в поколении, а дело в каком-то новом герое. Там у Шварцнеггера лезут глаза на лоб от словосочетания «Кримсон Джихад», ты, значит, это пропустил, как и многое другое.

С: Кинг Кримсон — это сын Мартина Лютера Кинга!.. (В. и С. смеются, Б. молчит, ничего не понимая)

С: Господа, при всех наших попытках надеть на шею Пелевина какую-нибудь отличительную бирку, не следует забывать, что сам он как бы выбрал свое существование в качестве литератора. То, что он делает — это литературные тексты, он их издает, и «Бубен Верхнего и Нижнего мира» продают не в «Пути к себе» (известный оккультный магазин). Пелевин переведен на 20 языков… Пелевин — человек, как бы абсолютно созвучный своему времени.

В: Наше знаменитое «как бы»…

С: И тут я как бы понял, что я как бы дурак.

Б: Мне кажется, вообще бессодержательно говорить об этом «как бы» в мире, где вообще в принципе все только «как бы»…

В. и С. некоторое время изумленно смотрит на Б., потом В. вскакивает и вырывает черный том «Чапаева и Пустоты» у Б.

В: Ну-ка, отдай сюда эту книжку и никогда ее больше в руки не бери!

Записал М.Визель

Перейти вверх этой страницы