ПЕЛЕВИН
ТЕКСТЫ
КУПИТЬ
СТАТЬИ
ИНТЕРВЬЮ
ИЛЛЮСТРАЦИИ
ФОТОГРАФИИ
СООБЩЕСТВО
ОБЩЕНИЕ (ЧАТ)
ФОРУМ
СУШИ-БАР
ЛИКИ НИКОВ
ГАЛЕРЕЯ
ЛЕНТА НОВОСТЕЙ
О ПРОЕКТЕ
ССЫЛКИ
КАРТА САЙТА
РЕКЛАМА НА САЙТЕ
КОНТАКТЫ
ПРОЕКТЫ
Скачать Аудиокниги
Виктор Олегыч (tm): ни слова о любви
текфйозй
Хостинг осуществляет компания Зенон Н.С.П.
Статьи
» Посмотреть результаты

Данила Ланин
Виктор Пелевин и пустота российского самосознания

Самое нашумевшее литературное произведение последних лет, роман Виктора Пелевина «Чапаев и Пустота», представляет собой, помимо всего прочего, злейшую сатиру на российских интеллектуалов. Правда, российские интеллектуалы, в лице многочисленных критиков, этого попросту не поняли.



«У нас здесь все нормально...»

Дружно похвалив (или обругав) писателя за «эстетизм», «формотворчество» и «постмодернизм», критика сочла свою задачу выполненной. Например, дискуссия в московском «Знамени» свелась к следующему: П. Басинский заявил, что Пелевин «разводит кактусы», Г. Чхартишвили ему ответил, что в современном мире уважающему себя писателю только этим и следует заниматься. Как известно, можно до бесконечности рассуждать о том, имеет ли право на существование l'art pour l'art; вот только какое это имеет отношение к предельно заостренному, почти публицистическому тексту Пелевина? Конечно, если свалить в одну кучу все, что литературоведам непонятно, и объявить все это «эстетизмом» (то есть приравнять к родному и понятному — к Кузмину и «изысканному жирафу»), то задача интерпретатора сильно упростится. И если даже с Набоковым не стесняются обращаться таким образом, то стоит ли удивляться вообще чему-либо? Но все-таки «эстетизм» Пелевина — это уж слишком явное попадание пальцем в небо. Ибо как раз за формой автор «Чапаева», кажется, не следит вовсе. Ему, в отличие от неодекадентов, есть что сказать, и это необычное для российских писателей состояние позволяет создавать качественный текст, не особенно заботясь об ассонансах и аллитерациях. Именно этим и объясняется успех книги: наличие в тексте мысли для всякого нормального читателя гораздо важнее, чем совершенство стиля.

Стало быть, под «кичливым индивидуализмом формы» (П. Басинский) остается разуметь одно — фантасмагорический сюжет. Так что если бы Свифт или Гоголь имели счастье жить в наши дни и в нашей стране, им тоже пришлось бы выслушивать упреки в том, что они разводят кактусы, и, что еще унизительнее, терпеть снисходительные похлопывания по плечу со стороны рафинированных ценителей этих несуществующих кактусов — дескать, да, что-то такое в этом есть... Что это самое «что-то такое» может заключаться вовсе не в игре с языком и подсознанием (с тридцатилетним опозданием прочтя Лакана, литературный бомонд наконец открыл, что это одно и то же, и до сих пор не может переварить столь сложную мысль), а в этическом и социальном диагнозе, который Пелевин поставил всему нашему мирку «мыслящих людей» — такого, разумеется, гг. критики допустить не могут. Ибо им самим этот мирок представляется если не средоточием всех интеллектуальных и нравственных совершенств, то, во всяком случае, вполне достойной формой существования, к тому же единственно возможной в современной России. На том они стоят, и ни шагу назад.

То же самое произошло десять лет назад с «Пушкинским домом». О чем написал Битов? О Пушкинском доме, как петербургском Мавзолее. О касте служителей полулегального-полузапрещенного культа мертвых писателей, сопутствующего официальному московскому культу мертвых вождей. Об искалеченном сознании жрецов этой псевдорелигии, знающих все о культуре и ничего не желающих знать о жизни, особенно своей собственной. О том, что реальная жизнь идеального петербургского интеллигента Левы Одоевцева — это перманентное предательство и самого себя, и любимых и нелюбимых женщин, и отца, и деда, и традиции дореволюционной, и традиции двадцатых, и даже той самой идеи культуры, которой герой как бы служит. О постоянной готовности к унижению. А что увидела критика? Ну конечно же — усложненную технику письма. Первый русский постмодернистский роман, с цитатами и аллюзиями. Литературу о литературе.

Но тогда были сумерки, а теперь наступила ночь. И если «Пушкинский дом» был все-таки выписан в благородной серой гамме, радовавшей тонкий вкус советского читателя множеством оттенков, то у Пелевина безраздельно господствует густой черный цвет. И если несчастный битовский Левушка, помнится, брел под дождем и ветром по бесконечному мосту Строителей, и роман, по существу, заканчивался большим знаком вопроса, как и подобает респектабельному роману о «лишнем человеке», то Пелевин в конце ставит точку. Причем такую, что сразу понимаешь: да, это конец. Представляю иронические улыбки филологов: что Грибоедов начал, не Пелевину завершать! Тема «душа русского интеллигента» кажется им неисчерпаемой, как сам великий и могучий русский язык. Почему? Потому что невозможно быть умнее Пушкина. Но речь-то идет не об окончательном постижении этой самой непостижимой онегинской души, а об окончательном исчезновении объекта исследования. И это факт уже не литературный, а онтологический. Тонкая, подвижная субстанция, формулу которой искали боги и полубоги русского писательского пантеона, «по жизни» имела свойство испаряться. Чтобы увидеть, что она испарилась совсем, и написать об этом роман, не нужно быть умнее Пушкина — достаточно не воспринимать литературу как тот песок, в который можно спрятать голову.

Вообще говоря, появления чего-то подобного «Чапаеву» следовало ожидать. После «Москвы — Петушков» вопросов, конечно, уже не было, но, как ни странно, и ощущения завершенности не было тоже. Хотя для Венечки все заканчивалось вполне определенно, без всяких там может быть»: «Они вонзили мне шило в самое горло... Я не знал, что есть на свете такая боль, и скрючился от муки. Густая красная буква Ю распласталась у меня в глазах, задрожала, и с тех пор я не приходил в сознание, и никогда не приду». Но последняя ставка была сделана на «метафизику»: в конце концов, жить с выключенным сознанием, всегда имея перед глазами расплывающуюся красную букву Ю — это же так ноуменально! В моду входили Кант и героин; ступенькой ниже, в среде небывало размножившейся люмпен-интеллигенции, их заменяли Кастанеда и «кислота». Презрение ко всему недостаточно маргинальному и не на самом последнем дыхании существующему составляло основной закон этого нового сообщества. Хорошие манеры стали дурным тоном. Слово «политика» употреблялось только как ругательство, и, восхищаясь Бродским, нельзя было не пнуть походя Вознесенского и Евтушенко. В общем, жить, не приходя в сознание, оказалось не так уж плохо: возникла целая индустрия, со своими журналами и издательствами, обслуживающая исключительно потребность в «метафизике», и культурный процесс пошел.

Однако интуиция твердила, что здесь какой-то обман. Что у Ерофеева сказано еще не все. Жизнь уже не оставляла никакой возможности сохранять самоуважение, а литература до сих пор еще оставляла, потому что ерофеевский финал: ощущение шила в горле, причем навсегда — это было необычайно красиво. Слишком красиво, чтобы быть правдой. (По иронии судьбы, на самой волне «метафизического порыва» на лотки выбросили коммерческое издание «Петушков», где, вместо авторского определения «поэма», на обложке большими буквами значилось: «роман-анекдот». Оскорбленные до глубины души интеллектуалы срочно подготовили и издали строгий академический двухтомник Ерофеева, но широким читательским массам с ними уже было все ясно, и никакого воспитательного воздействия акция не возымела).

Ерофеевскую версию, кстати, Пелевин не забыл включить в свой роман, куда та настолько естественно вписалась, что «аллюзию» не сразу и замечаешь:

«— Когда ж ты только в себя придешь...

— Никогда, — ответил я.

Глаза Чапаева округлились.

— Ты смотри, Петька, — сказал он удивленно. — Неужто понял?»

Во всяком случае, после знакомства с «Чапаевым и Пустотой» чувство «неудовлетворенности литературой» наконец исчезло. Все-таки должен был кто-нибудь сказать, что нет никакой метафизики, ни в самой России, ни в жизни российских интеллигентов, а есть только вялотекущая шизофрения. Хотя, честно говоря, это и без Пелевина уже было ясно. Просто до сих пор отсутствовало название для того, к чему мы пришли, а Пелевин его придумал: внутренняя Монголия.



Место, где ничего нет

«Внутренняя свобода» — один из краеугольных камней той удивительной призрачной цивилизации, которую создала русская интеллигенция. В известной своей работе «Европейский нигилизм» Хайдеггер писал о том, что устои цивилизации, кажущиеся обывателю незыблемыми, как ход планет, в действительности держатся на нескольких ответах, которые когда-то смогли найти люди (греки, если говорить о цивилизации европейской), заглянувшие в Ничто. Строго говоря, сама цивилизация и есть развернутый ответ на вызов Ничто, и выбирать приходится не между «искусственным» и «органичными», а между цивилизацией и сумасшествием, потому что Ничто невыносимо и несовместимо с человеческим разумом. Но принять европейскую цивилизацию — значит признать, что только свободный человек действительно живет. Что в России жить нельзя — это знали все, начиная с «века золотого Екатерины». Радищев, кажется, был последним, кто этого не понимал. И взамен непереносимой реальности, где были только пустота, презрение к самим себе и ясное понимание того, что твоя собственная жизнь — не жизнь, а скверная пародия, возник «внутренний мир» русского интеллигента. Став обитателем этого мира, можно было жить дальше, и при этом чувствовать себя даже более «внутренне цивилизованным», чем любой европеец, ибо цивилизация теперь свелась к культуре мысли и чувства. Уметь мыслить, уметь чувствовать — означало уже жить.

Двухсотлетняя история «внутренней свободы» — свободы, существовавшей только в воображении самих «умных рабов», если воспользоваться определением Блока, — завершается сейчас нигилизмом и шизофренией по той простой причине, что ничем другим она завершиться и не могла. Мысли кончились, и чувства тоже. Новые взять неоткуда: реальность недоступна, потому что там — Ничто (мы же не хайдеггеровские греки, чтобы прямо посмотреть ему в лицо), а в текстах французов или англосаксов, как бы хорошо они ни писали, своих мыслей не найдешь. В предисловии к роману Пелевин говорит о том, что целью его работы была «фиксация механических циклов сознания с целью окончательного излечения от так называемой внутренней жизни»; и в самом деле, «механические циклы сознания» — единственный объект рефлексии, который у нас остался.

Однако в чем же должно выражаться «излечение»? Признавать существование действительности Пелевин, как и его герой, категорически не хочет, и его можно понять. Двое сумасшедших, соседи Пустоты по палате, решают вопрос о реальности внешнего мира, глядя в окно, наружу:

«— Вон видишь, «Мерседес-600» стоит?

— Вижу, — сказал Сердюк.

— Тоже, скажешь, иллюзия?

— Вполне вероятно. <...>

— Так ты подумай — этот бандит, может быть, десять человек убил, чтобы такую машину себе купить. Так что же, эти десять человек зря жизни свои отдали, если это иллюзия? <...> Это при советской власти мы жили среди иллюзий. А сейчас мир стал реален и познаваем. Понял?».

Возвращение героя из воображаемого 1919-го года в «реальность» сумасшедшего дома описывается так:

«— Если люди или вещи вокруг будут вызывать у вас депрессию и отвращение, не удивляйтесь.

— О, — сказал я, — милый мой, я уже давным-давно этому не удивляюсь.

— Нет, — сказал он, — я имею в виду вот что. Вам может показаться, что ситуация, в которой вы находитесь, невыносимо омерзительна. Невыразимо, нечеловечески чудовищна и нелепа. Совершенно несовместима с жизнью».

Российская реальность и в самом деле несовместима с жизнью; поэтому не видеть ее в упор — обычная позиция интеллигента (в точности по Ерофееву: «Я никогда не видел Кремля»). Пелевин ее видит, но не признает. Но ведь именно это и называется нигилизмом: в реальности — только Ничто, а Ничто не существует. Следовательно, будем жить внутренней жизнью — но там, оказывается, тоже Ничто. Значит, нас самих тоже нет. «Хорошо мы замаскировались», как говорил Чапаев в одном из анекдотов. В этом смысле Пелевину можно переадресовать слова Хайдеггера о Ницше: «Ницше узнает и ощущает нигилизм, потому что сам мыслит нигилистически. Ницшевское понятие нигилизма само — нигилистическое понятие». Разумеется, это не упрек: в наше время, в нашей стране написать роман, одновременно смешной и жуткий, «элитарный» и общедоступный, философский и занимательный — поступок, который трудно переоценить, и нелепо требовать от писателя, чтобы он к тому же «указал выход». Но коль скоро «Чапаев и Пустота» уже успел стать культовой книгой у студентов, многие из которых на полном серьезе воспринимают пелевинский «буддизм», получается, что Пелевин, хочет он того или нет, выступает в роли не только писателя, но и гуру. Ни в коей мере не оспаривая его право быть таковым, я все-таки позволю себе спросить: разве с российским Ничто, которое находится у нас прямо перед глазами, ничего больше нельзя сделать, как только заявить, что его не существует? Разве нигилизм — наш удел отныне и навсегда?

По Хайдеггеру, нигилизм — это не знание о реальности Ничто, а как раз наоборот: состояние, «где исключена не только возможность понимания Ничто в его существе, но и воля к его пониманию». Витгенштейн в своих дневниковых записях выразил ту же мысль проще и изящнее: «Никто не может искренне признать, что он дерьмо». Феномен нигилизма в том и состоит, что легче признать самого себя иллюзией, чем дерьмом. Если нас нет, то нет и тупой и страшной российской реальности, перед которой мы беспомощны. И той пустоты, которая в нас самих — тоже нет. Мы действительно отлично замаскировались! Видеть Кремль, «сияющий во всем своем великолепии», и утверждать, что это такой же ничего не значащий мираж, как и ты сам — гораздо более эффективный способ самозащиты, чем просто его не замечать. Во-первых, из иллюзорного Кремля тебя не видно, а даже если и видно, то кому интересна скромная галлюцинация? А во-вторых, ты точно знаешь, что ни в чем не виноват. Раньше каждому из нас приходилось выбирать: быть виноватым перед Кремлем или перед самим собой. Мысленно упразднив оба полюса вины, мы можем, наконец, с облегчением засмеяться от радости.



Подземный смех

«Конечно, у всех нас, русских интеллигентов, даже в сумасшедшем доме остается тайная свобода a la Pushkine <...> Год, кажется, назад, в Петербурге, был преинтересный случай. Знаете, приезжали какие-то социал-демократы из Англии — конечно, их ужаснуло то, что они увидели — и у нас была с ними встреча на Бассейной. По линии Союза поэтов. Там был Александр Блок, который весь вечер рассказывал им про эту самую тайную свободу, которую мы все, как он выразился, поем вослед Пушкину. Я тогда видел его в последний раз, он был весь в черном, и невыразимо мрачен. Потом он ушел, и англичане, которые, конечно, ничего не поняли, стали допытываться, что же это такое — secret freedom. И никто толком не мог объяснить, пока какой-то румын, который почему-то был с англичанами, не сказал, что понимает, о чем речь. <...> Он сказал, что в румынском языке есть похожая идиома — «хаз барагаз», или что-то в этом роде. Не помню точно, как звучит. Означают эти слова буквально «подземный смех». Дело в том, что в средние века на Румынию часто нападали всякие кочевники, и поэтому их крестьяне строили огромные землянки, целые подземные дома, куда сгоняли свой скот, как только на горизонте поднималось облако пыли. <...>. Крестьяне, натурально, вели себя под землей очень тихо, и только иногда, когда их уж совсем переполняла радость от того, что они так ловко всех обманули, они, зажимая рот рукой, тихо-тихо хохотали. Так вот тайная свобода, сказал этот румын, это когда ты сидишь между вонючих козлов и баранов, и, тыча пальцем вверх, тихо-тихо хихикаешь».

Нигилизм примечателен тем, что никакая рефлексия из него вывести не может. С чем-чем, а с рефлексией у пелевинского героя все в порядке: «Знаете, Котовский, это было настолько точное описание ситуации, что я в тот же вечер перестал быть русским интеллигентом. Хохотать под землей — это не для меня». Чем же именно он стал, перестав быть интеллигентом — этого Пустота не объясняет (впрочем, на то и существуют в литературе «говорящие фамилии»). Зато почти сразу же после этого разговора он вместе с Чапаевым прячется в погребе от перепившихся бойцов Ивановского полка красных ткачей, и наступает очередной «механический цикл сознания»:

«Я подумал об этих людях, мечущихся в тяжелых облаках дыма среди безобразных химер, созданных их коллективно помутненным разумом, и мне стало невероятно смешно. <...>

— Они, — ткнул я пальцем в низкий земляной потолок, — просто не знают, до какой степени они свободны от всего. Они не знают, кто они на самом деле. Они... — меня скрутило в спазмах неудержимого хохота, — они думают, что они ткачи...

— Тише, — сказал Чапаев. — Кончай ржать как лошадь. Услышат».

Нигилизм — это состояние сознания, но оно не может быть преодолено работой самого сознания. Литература здесь бессильна — вопреки расхожему мнению о том, что новый способ описания реальности изменяет саму эту реальность, в России любые описания служат лишь констатации одного и того же: ничего сделать нельзя. Чем талантливее описание, тем оно нигилистичнее. Вероятно, при должном развитии навыков рефлексии в древнюю истину «Ex nihilo nihil fit» можно углубляться бесконечно, до головокружения и обморока. Но это — дело литераторов, а что прикажите делать остальным? Ведь нам каждый день приходится отвечать на вопросы той анкеты, которую главврач предлагает заполнить Пустоте перед выпиской из больницы:

«Формальность, — сказал Тимур Тимурович. — В Минздраве все время что-нибудь придумывают — штат большой, а делать нечего. Это так называемый тест на проверку социальной адекватности. Там много разных вопросов, и к каждому прилагается несколько вариантов ответа. Один ответ правильный, остальные абсурдны. Нормальный человек распознает все мгновенно. <...>

В анкете было несколько разделов: «Культура», «История», «Политика» и что-то еще. Я наугад открыл раздел «Культура» и прочел:

33. Какое из перечисленных имен символизирует всепобеждающее добро?

а) Арнольд Шварценеггер
б) Сильвестр Сталлоне
в) Жан-Клод Ван Дамм

Стараясь не выдать своего замешательства, я перевернул сразу несколько страниц и попал куда-то в середину исторического раздела:

74. По какому объекту стрелял крейсер «Аврора»?

а) Рейхстаг
б) Броненосец «Потемкин»
в) Белый дом
г) Стрелять начали из Белого дома»

Это уже не шизофрения, а наша реальность, хотя рядом с нею шизофрения кажется предпочтительнее. Быть нигилистом, то есть одновременно верить и в то, что кроме этого в мире ничего быть не может, и в то, что этого нет — кажется, единственная возможная позиция, позволяющая сохранять иллюзию того, что ты тут не при чем. Это позиция, которую диктует инстинкт самосохранения, а с ним не очень-то поспоришь, поэтому всякая рефлексия здесь заканчивается, и начинается истерический смех. Но инстинкт, как известно, слеп, он знает только «сейчас». Может быть, вся проблема интеллигенции и состоит только в слепом ужасе перед Россией, который парализует способность сопротивляться и подсказывает очередной ход мысли, позволяющий избежать встречи с ней лицом к лицу. Поэтому в литературном своем выражении нигилизм чрезвычайно интересен, а вот в жизни — нисколько. По-настоящему интересно только одно: чем это все закончится. Ибо в реальности Кремль стоит, где и стоял, он ничуть не изменился — но и мы по-прежнему здесь, хотя для нас и нет места. Все осталось, как и было. Кончилась только «внутренняя свобода», вместе с той стратегией выживания, которая на ней основывалась. Мы можем называть или не называть себя интеллигентами — от этого ничего не изменится. Мы можем утверждать, что на самом деле ни нас, ни Кремля не существует — от этого тоже ничего не изменится. Договориться с Кремлем нельзя. Прятаться от него и от себя, как ерофеевский Венечка, больше негде — там, где раньше был «внутренний мир», теперь внутренняя Монголия. И, хотим мы того или нет, нам придется обнаружить российское Ничто, «сияющее во всем своем великолепии». Россия и интеллигенция несовместимы. Кто-то из них должен уйти. Но кто сказал, что уходить должна непременно интеллигенция?

Перейти вверх этой страницы