ПЕЛЕВИН
ТЕКСТЫ
КУПИТЬ
СТАТЬИ
ИНТЕРВЬЮ
ИЛЛЮСТРАЦИИ
ФОТОГРАФИИ
СООБЩЕСТВО
ОБЩЕНИЕ (ЧАТ)
ФОРУМ
СУШИ-БАР
ЛИКИ НИКОВ
ГАЛЕРЕЯ
ЛЕНТА НОВОСТЕЙ
О ПРОЕКТЕ
ССЫЛКИ
КАРТА САЙТА
РЕКЛАМА НА САЙТЕ
КОНТАКТЫ
ПРОЕКТЫ
Скачать Аудиокниги
Виктор Олегыч (tm): ни слова о любви
текфйозй
Хостинг осуществляет компания Зенон Н.С.П.
Статьи
» Посмотреть результаты

Евгений Шкловский
ПП, или Победитель Пелевин

Писательский успех стал сегодня, пожалуй, наиболее интригующим сюжетом в литературном раскладе. Сочинения сочинениями, но редко когда к писателю вдруг приходит известность, причем не мимолетная (хотя большей частью так и получается), а более или менее устойчивая — когда не он сам рассказывает за столиком полупустого кафе в ЦДЛ или какого-нибудь из расплодившихся ныне клубов, какой он гениальный и читаемый, как его охотно переводят за рубежом и пр. и пр., а есть многочисленные, вполне очевидные знаки этого (споры, книжки в руках и т.д.). И тут, надо сказать, в последнее время Виктору Пелевину равных нет (разве что чрезвычайно плодовитая и проходящая несколько по другому ведомству А. Маринина). Даже в откликах на него литературной критики, часто достаточно скептических, преобладает, заметим, анализ не столько его поэтики и проблематики, сколько литературной стратегии — то есть тех приемов и методов (и уже под этим углом поэтики и проблематики), с помощью которых писатель добивается успеха, завлекая самого разного читателя, и больше того — становясь фигурой культовой (прежде всего среди молодежи). А это значит, что не читать Пелевина — значит отстать от времени. Значит перестать быть современным. Согласимся, вещь для многих труднопереносимая. Конечно, можно говорить о намеренной раскрутке писателя в средствах массовой информации (хотя, собственно, никто его особенно не раскручивал, кроме летучего общественного мнения — из уст в уста да, пожалуй, еще некоторых интернетовских сайтов), о «группе поддержки» и пр., но даже если бы это все было в полной мере так, успех бы вряд ли был столь очевидным. Прочитав изрядное количество рецензий на сочинения Пелевина, я решил, что разговор о «стратегии» писателя можно ограничить реферированием именно этих текстов, своего рода попурри — в той части, в какой они касаются именно этого аспекта. Монографическая точка зрения тут, пожалуй, была бы преждевременной или избыточной, а центон, если угодно, более изоморфен структуре текстов самого Пелевина. Да и любопытно, согласитесь, что критика так много внимания уделяет именно «технологии», а не собственно содержанию. Хотя, поди ж, даже точно вычислив все писательские «уловки», попробуй-ка создать нечто подобное. Итак, тема данного материала — успех Пелевина (а речь прежде всего о его последнем романе «Generation П») в интерпретации критики.

  • А. Архангельский («Известия», 24 марта 1999): — Пелевин поменял литературную стратегию. До сих пор он играл на поле «серьезной» литературы… напускал такого туману, что многим казалось, что они имеют дело с настоящей метафизической прозой, а не ее умелой стилизацией… Пелевинская проза возвращается к своему истоку, наконец-то становится частью массовой культуры, своеобразной интеллектуальной попсой, призванной развлекать игрой в философичность, волновать кровь повзрослевшему тинейджеру мнимой причастностью к тайне.

  • А. Минкевич («Русский журнал»): — …Он легко и с огромным удовольствием читается. Читается как анекдот. Его хочется цитировать и посылать друзьям E-mail'ом. Пелевин многослоен, как капуста. У него есть лист для любителя анекдотов, лист для ненавистников рекламы, лист для любителей фантастики, лист для любителей детектива, боевика, наркоромана, астральных путешествий… Идеи, религии, мифы, символы, двойной, тройной, четверной смысл… Все как в хорошем, крепком постмодернистском произведении. Каждый может унести ровно столько, сколько способен понять.

  • А. Немзер («Время МН», 30 марта 1999): — Пелевин всегда склеивал сюжет из разрозненных анекдотов — то лучше, то хуже придуманных (взятых взаймы в интеллигентском фольклоре, американском масскульте, у собратьев по цеху). И всегда накачивал тексты гуманитарными мудростями. Буддизм, теория информации, юнгианство, структуралистский анализ мифа, оккультизм, кастанедовщина — чуть не все модные интеллектуальные заморочки переперты им на язык родных осин. — Из волшебной сказки (череда испытаний героя, вершащаяся браком и воцарением) развились и «роман посвящения» (от рыцарских, о поисках святого Грааля, до новейших оккультно-масскультных), и «роман карьеры». Пелевин совместил две жанровые модели, благо обе могут строиться из отдельных «блоков». Герой «Generation П» в качестве бывшего поэта, владельца таинственной рукописи и потребителя галлюциногенов добывает тайную истину, а в качестве деятеля рекламно-телевизионного бизнеса (криэйтора) занимает вершину властной пирамиды. Она же — Вавилонская башня, где прошедший путь посвящения брачуется с богиней Иштар и низвергает ложного бога-предшественника.

  • К. Рождественская: — Название «Generation П» оказалось еще более «говорящим», чем «Чапаев». Можно сказать, с точки зрения PR оно идеально: во-первых, рассчитано на вполне определенную целевую группу (для них Пелевин и пишет), во-вторых, оно предлагает желающим занятную головоломку — придумать значение букве «П» — и одновременно с этим ненавязчиво рекламирует автора.

  • А. Генис («Радио Свобода / Радио Свободная Европа», 1999: — Пелевин — поэт, философ и бытописатель пограничной зоны. Он обживает стыки между реальностями. В месте их встречи возникают яркие художественные эффекты, связанные с интерференцией — одна картина мира, накладываясь на другую, создает третью, отличную от первых двух. Писатель, живущий на сломе эпох, он населяет свои тексты героями, обитающими сразу в двух мирах. — Среди прочих границ, обжитых Пелевиным, был и рубеж, разделяющий непримиримых противников — литературу и массовую литературу. Осваивая эту зону, он превратил ее в ничейную землю, на которой действуют законы обеих враждующих сторон. Пелевин пишет для всех, но понимают его по-разному. Прикрываясь общедоступностью популярных жанров, он насыщает их неприхотливые формы потаенным, эзотерическим содержанием. — Лучшим пелевинским сочинениям свойственен перфекционизм телефонной книги. Язык тут функционален до полной прозрачности — мы его не замечаем, пока он выполняет свою роль, перевозя нас от одной страницы к другой.

  • Л. Рубинштейн («Итоги», № 17, 26 апреля 1999): — То, что автор амбициозен, сомнению не подлежит. Понятно и то, что его претензии — это претензии не на «хорошую», а на «новую» прозу. Прозу, основанную на иных, внелитературных, технологиях, главной из которых является технология успеха. А о ней он, судя по искомому результату, некоторое представление имеет. Более того, непростые механизмы балансирования на грани элитарного и попсового (опять «П») для него не только техника, но и тема: «Есть четкая дефиниция, — сказал Морковин назидательно. — Альтернативная музыка — это такая музыка, коммерческой эссенцией которой является ее предельно антикоммерческая направленность. Так сказать, антипопсовость. Поэтому, чтобы правильно просечь фишку, альтернативный музыкант должен прежде всего быть очень хорошим поп-коммерсантом, а хорошие коммерсанты в музыкальный бизнес идут редко. То есть идут, конечно, но не исполнителями, а управляющими…»

  • А. Дельфин («Голос ПГ», Выпуск № 1): — Его поэтика — массовый, жанровый коктейль. Синтез «Мастера и Маргариты», «Нейроманта» и «Бардо тедол». Прокурорская резкость Свифта, едкий мистицизм Кастанеды, контркультурный пафос Берроуза. Можно найти и другие параллели, но главное — Пелевин, вооруженный установкой на культовость, атакует по-крупному. Шокирует старперов и захватывает молодежные субкультуры.

  • А. Долин (Русский Журнал): — В свое время Умберто Эко, говоря об идеальном постмодернистском произведении, называл в качестве одного из его неизбежных и необходимых качеств «многослойность». Другими словами, разным категориям читателей должно быть одинаково интересно читать эту книгу. Пелевин — один из первых, кому удалось воплотить мечту современной литературы в жизнь. «Чапаев и Пустота» — роман-притча, соединивший в себе черты восточных учений, чисто русских фольклорных представлений (анекдоты) и новорусского быта; эту книгу читали и перечитывали, опустошая книжные прилавки, и интеллектуалы, и компьютерная молодежь, и потерянные пожилые шестидесятники, и школьники выпускных классов — в общем, почти все. И невозможное свершилось: книга (не любая, увы, но именно эта) вновь, впервые за долгие годы, превратилась в коммерчески полноценный продукт. Здесь и кроется тайна Виктора Пелевина. Квинтэссенция его феномена связана с доступной ему — и только ему! — алхимией превращения таланта в деньги. — Пелевин привлекает читателя, создавая видимость некоммерческого письма: якобы не думая о ярком сюжете, отказываясь от психологически выпуклых персонажей, он предпочитает им эссеистические пассажи, выдержанные в компромиссном духе, между интеллектуальной непонятностью и фэнтезийной доступностью. Здесь стоит вспомнить и первичный имидж Пелевина как «молодого фантаста»: этот жанр беллетристики с самого начала (особенно — те же Стругацкие! — в нашей стране) был предрасположен к совмещению сглаженной, отдохновенной основы с «умными» идеями. Все это с одной простой целью: польстить читателю. Дело в том, что многослойность письма тоже является тонко просчитанным коммерческим приемом. Ведь именно она создает оптимальный охват аудитории: достигается как любовь критиков из толстых (глянцевых?) журналов, так и восторженное обожание хиппи, тянущих косячок на Арбате у стены Виктора Цоя (тезки — не случайно). Отсюда — оптимальные масштабы продаж. — Каждый мало-мальски сведущий «пелевинофил» сегодня знает основы политики своего кумира. Не давать интервью, не комментировать окружающие события, наконец, не давать себя фотографировать. Между тем никому не приходит в голову, до какой степени этой политике противоречит поведение самого писателя. Например, на обложке вагриусовского «Чапаева», с которого и началось по-настоящему победное шествие Пелевина, красуется вполне полноценная его фотография. Так что каждый может совершенно спокойно узнать гения в лицо. Впоследствии уже можно позволить себе роскошь отказываться от услуг фотографов или соглашаться под страшным условием — закрыть лицо руками или исказить при помощи компьютерной графики — главного инструмента обмана, как становится ясно по прочтении «Generation П». Не давать интервью — ну, максимум, одно: что с того, что именно его растиражируют и расхватают по цитатам, что каждый второй прохожий на улице будет знать, как Пелевин любит играть на компьютере, как он «контролирует весь мир», как он отвечал про Аркадия Гайдара на экзамене в институте (подобных бытовых историй про моих добрых приятелей я знаю с добрую дюжину). Некомментирование «тривиальной реальности» спокойно соседствует с околополитическими статьями Пелевина о судьбе олигархов и с появлением «реальных» Березовского и Радуева в новом романе (кто знает, не было ли это очередной рекламной акцией, продуманной названными деятелями?). Вот и результат. Пелевин — самый недоступный писатель и человек, но про него известно больше, чем про любого другого ныне живущего и здравствующего литератора, хотя те, бедняги, и не думают скрываться от журналистов… Все это достаточно банальные рекламные технологии. Ничего удивительного в том, что «Generation П» посвящено именно им.

Воздержусь от комментариев, анализа противоречий и т.п. Не буду делать и выводов. Ясно одно: Пелевин выиграл хотя бы потому, что успех его признали даже те, кто не принимает его как серьезного писателя. Ни о Доценко, ни о Незнанском, ни о легионе им подобных критика не упоминает, даже ругательно. Не так редко можно услышать фразу, что писатель имярек занял свою «нишу», то есть нашел свое место в современном литпроцессе. Подразумевается, что никто другой уже занять ее в настоящее время не может, не рискуя показаться эпигоном или просто подражателем. И это по-своему справедливо: удачно и точно занятое место, даже при том, что счастливец мог сам и не метить в него специально, а так уж легла карта, — в значительной мере покрывает многие недостатки самих текстов. «Ниша» — не только особость, не только определенная маркированность, но и востребованность, спрос, ожидание от писателя новых, свежих текстов, обостренный интерес к его личности, а это на сегодняшний день (да только ли сегодняшний?) оказывается самым важным. К. Чуковский в своем «Дневнике» рассказывает, как страстно ревновал И. Бунин к успеху своего приятеля Л. Андреева, который в то время был звездой первой величины и пользовался столь несомненной славой, что рядом с ним Бунина оскорбительно не замечали. Его ценили знатоки, но широкая публика отдавала предпочтение, безусловно, Л. Андрееву. И не ему одному, впрочем, но и, например, теперь почти совсем подзабытому С. Юшкевичу.

Таковы парадоксы истории, в том числе и истории литературы.

Перейти вверх этой страницы