ПЕЛЕВИН
ТЕКСТЫ
КУПИТЬ
СТАТЬИ
ИНТЕРВЬЮ
ИЛЛЮСТРАЦИИ
ФОТОГРАФИИ
СООБЩЕСТВО
ОБЩЕНИЕ (ЧАТ)
ФОРУМ
СУШИ-БАР
ЛИКИ НИКОВ
ГАЛЕРЕЯ
ЛЕНТА НОВОСТЕЙ
О ПРОЕКТЕ
ССЫЛКИ
КАРТА САЙТА
РЕКЛАМА НА САЙТЕ
КОНТАКТЫ
ПРОЕКТЫ
Скачать Аудиокниги
Виктор Олегыч (tm): ни слова о любви
текфйозй
Хостинг осуществляет компания Зенон Н.С.П.
Статьи
» Посмотреть результаты

Дмитрий Шаманский
Пустота (Снова о Викторе Пелевине)

Основной чертой языка художественной литературы является свободное бытование в нем всех имеющихся в наличии языковых средств. Вот исключительные «право, возможность или благодать» художественного текста: всякое слово уместно, любой стиль гож, появление каждой фразы заранее принято как должное и оправдано всеми писаными и неписаными законами словесности.

Несмотря на то что сегодня критика, теория литературы и просто читатель пытаются по каким-то признакам разнести поток художественных текстов на произведения «серьезной» и «развлекательной», «элитной» и «популярной» и прочих литератур, грань эта все более размывается и в скором времени грозит вовсе исчезнуть. Судя по всему, ответ на вопрос «что такое настоящая литература» на сегодняшний день лежит в сфере субъективного читательского восприятия.

Пушкинский завет судить поэта по законам, им самим установленным, приходится теперь как нельзя кстати, ибо никаких других законов ни критика, ни лингвистика, ни литературоведение художественному тексту предъявить просто не в состоянии. Художественной литературе дозволено все. Sat.

В неумелых руках подобная вольность может обернуться самыми непредсказуемыми и в лучшем случае курьезными последствиями: так, неаккуратность в расстановке знаков препинания нынешняя критика благосклонно объяснит особенностью авторской пунктуации, образную и лексическую бедность — концептуальным минимализмом, неоригинальность и плагиат — интертекстуальностью...

Однако же для писателя действительно талантливого сегодняшняя литературная ситуация предоставляет, вероятно, почти бескрайнее поле для творческой деятельности. Объектом постмодернистского художественного сознания в самом деле могут оказаться практически любые явления действительности, сфера его интересов принципиально неограниченна. Все приемы работают, все средства оправданны, решается главнейшая задача постмодернизма: слово рождает смыслы, число которых бесконечно, полисемия является нам на всех уровнях художественного текста.

Постмодернистская литература не имеет ни определения, ни характерных черт, ни вообще каких-либо обязательных атрибутов. Основной ее проблемой является то, что предложенное постмодернизмом художественное мышление может быть соответствующим образом понято и принято лишь самим постмодернизмом, т. е. воспринимающее сознание тоже должно быть постмодернистским. Как всякое другое литературное направление, постмодерн сможет быть полностью и окончательно охарактеризован лишь после своего предельного свершения. Однако в свете того, что эта система идей a priori не предполагает предела ни в каком смысле, постмодернизм литературный, вероятно, так и останется лишь системой философских, литературно-теоретических посылок, не дойдя до высшей точки своего развития — когда создающая эмоция полностью созвучна воспринимающей.

Постмодернистский плюрализм (с позиций творца) узаконил значимость любого текста всего литературного поля. Читательская же аудитория оказалась в стороне: книжный рынок эпохи постмодернизма настолько многоцветен, что как-то сама собой исчезла проблема потребительского выбора. Литература превратилась в огромную мозаику, которая складывается миллионами рук: стеклышки у всех одинаковые, а узоры выходят разные. Иначе говоря, сегодняшняя литература предлагает читать все книги подряд — только так и возможно ощутить себя в контексте современной эпохи.

Ориентиров для читателя в этом положении ничтожно мало. Пестрые, красивые обложки книг легкой, популярной литературы все меньше отличаются от обложек строгих, «академических» изданий. Литературная критика давно уже утратила былую силу убеждения. Реклама зачастую дискредитирует себя заведомым обманом...

Формулу писательского успеха сегодня представить сложнее чем когда бы то ни было в истории русской, да и всей мировой литературы. Какая сила способна преодолеть скептицизм одного читателя, равнодушие другого, требовательность третьего, озлобленное неприятие четвертого?.. И что, наконец, должен сделать автор, чтобы стать одним из самых читаемых, самых обсуждаемых писателей рубежа XX-XXI вв.? Однако такие писатели есть. Одно из самых громких имен последнего времени — Виктор Пелевин.

Если и говорить о «феномене Пелевина», как это делают многие его критики, то прежде всего необходимо согласиться с тем, что этот писатель — дитя и герой своего времени во всех смыслах.

Уже само появление в литературном мире фигуры В. Пелевина было срежиссировано в лучших традициях постмодернизма. Пелевин не любит общаться с журналистами и фотографами, редко и скупо делится с общественностью фактами своей биографии и вообще о себе как о человеке предпочитает не рассказывать вовсе. Читателю предлагается оставаться один на один с текстами писателя, и критика уже начала находить этому соответствующее объяснение: литература постмодернизма как раз и предполагает ослабление связей писателя и читателя — вплоть до полной ее редукции.

Теперь зададимся прямо противоположным вопросом: верно ли утверждение, что процесс вхождения В. Пелевина в литературу сопровождался мощной рекламной кампанией? Абсолютно верно. Банальный по своей «книжности» прием умалчивания с невероятной скоростью породил в сети Internet целый бум, всех волновал один вопрос: кто такой Виктор Пелевин. Умело поднятый ажиотаж продолжался невероятно долго, питаемый новыми и все более невероятными предположениями: Пелевина не существует; Пелевин — коллективный псевдоним «сетевых» писателей; Пелевин — женщина; за Пелевина пишет тексты компьютер...

Вот автобиография, приложенная к заявлению о приеме в члены Союза журналистов СССР: «Я, Пелевин Виктор Олегович, родился 22 ноября 1962 года в г. Москве. В 1979 году закончил среднюю школу № 31. В 1979 году поступил в МЭИ, который закончил в 1985 году. В 1987 году поступил в очную аспирантуру МЭИ, где учился до 1989 года. В 1989 году поступил в Лит. институт им. Горького. С 1989 года работал штатным корреспондентом журнала «Face to Face» в течение года. С того же времени сотрудничал с различными газетами и журналами, выходящими в г. Москве. 1 декабря 1993 г.».

Общение с журналистами у В. Пелевина сложилось и того проще. «Я никому не даю интервью, даже «Файненшнал Таймс»», — говорит он. Тем не менее Виктор Пелевин вполне охотно идет на «сетевое» общение, благосклонно отвечает в «чатах» практически на любые вопросы своих поклонников. Кстати же, это самое общение в некой альтернативной компьютерной реальности — тоже беспроигрышная ставка, попадание в самую точку, стопроцентный залог успеха у огромной части читательской аудитории.

Наконец, длительное время никто не знал, как, собственно, выглядит этот новый писатель. Первая появившаяся фотография — черные очки на глазах, закрытое ладонями лицо — лишь подлила масла в огонь читательского интереса. Что это, как не умелая, продуманная рекламная стратегия?

Нужно ли говорить, что Пелевин ни к какому литературному поколению себя не причисляет, ни к каким литературным течениям свое творчество не относит. В интересной, обстоятельной статье «Столкновение пустот: может ли постмодернизм быть русским и классическим?» Сергей Корнев, определяя постмодернизм как «игру на грани стеба», утверждает: «Пелевин, с точки зрения внешней формы, как раз и есть такая игра на грани стеба. ... Но внешнее подобие не должно обманывать: эта игра на грани — только форма. Настоящий постмодернист использует эту форму, потому что по большому счету сам не уверен — смеяться ли ему над некой идеей или пасть на колени и помолиться. Пелевин же использует ее для откровенной проповеди»

Отмежевывая творчество В. Пелевина от тех установок, которые предполагает постмодернизм в традиционном его определении (хотя, как было сказано, постмодернизм не сформировал еще — да и сформирует ли когда-нибудь? — ни традиции, ни определения), С. Корнев предлагает оригинальный термин для определения «пелевинской школы»: Русский Классический Пострефлективный Постмодернизм.

В. Пелевин всем своим творчеством окончательно утвердил постмодернизм как возможное средство познания — его же, постмодернистскими, средствами: игрой, смысловой пограничностью, сомнением. Змея закусила собственный хвост: постмодернизм провозгласил себя в самом себе, ведь его «все и ничего» — это и есть знаменитая пелевинская пустота.

В этой связи можно обозначить следующую проблему в решении вопроса о популярности писателя: есть ли у Виктора Пелевина оригинальная творческая программа? Да, разумеется, такая программа у В. Пелевина есть. Именно к ней апеллирует критик, называя писателя «никаким не постмодернистом», а идеологом. Теория иллюзорности действительности, провозглашение метафизической пустоты, подставляемой на место окружающего и внутреннего мира человека, — эта идея сделала писателю имя.

Однако справедливо ли утверждать обратное: в произведениях В. Пелевина нет никаких новых, оригинальных идей? Оказывается, вполне справедливо. К своему собственному удивлению почти все критики Пелевина (и союзники, и противники) соглашаются в том, что пелевинская философия целиком и полностью заимствована из дзен-буддизма.

Не затрудняясь разработкой новых идей, писатель задался другим вопросом: какие из уже существующего, видимого культурного потока идеи выбрать. В итоге весь комплекс его произведений, основываясь на любопытной своей инородностью восточной философии, лишь эксплуатирует те или иные мифологемы — от просто популярных до ультрамодных: идиотизм советского режима, борьба за освоение космоса, наркотики, нувориши, реклама и СМИ... Функция читателя в данном случае не приятие или неприятие некой новой идеи, а узнавание уже известной.

У Виктора Пелевина есть несколько действительно замечательных, почти гениальных произведений. Из больших форм — это, разумеется, роман «Чапаев и Пустота» (1996), о котором справедливо много и подробно говорят литературные критики. Несмотря на то что каждая глава романа предельно лаконична и почти самодостаточна, несмотря на то что все это произведение сплошь нашпиговано мифологемами и густо заправлено дзен-буддизмом, в философском лабиринте которого легко заблудиться неподготовленному читателю, роман «Чапаев и Пустота» практически идеален по форме и содержанию. Самой удачной повестью В. Пелевина, очевидно, следует назвать самую раннюю его повесть «Затворник и Шестипалый» (1990), за которую писателю была присуждена премия «Золотой шар-90». Наконец, самым тонким по идее и ее художественному решению является, без всякого сомнения, по непонятным причинам незаслуженно обделяемый вниманием читателей и критиков опубликованный в 1991 в составе сборника «Синий фонарь» рассказ «Онтология детства». Основная пелевинская идея неадекватного восприятия окружающего мира здесь лишена какой-либо фантастики и мистики и перенесена в детское сознание, причем решается эта непростая задача в высшей степени деликатно; рассказ написан восхитительным, почти тургеневским языком, и все это ставит «Онтологию детства» в один ряд с лучшими произведениями отечественной литературы.

К числу неудачных произведений можно отнести рассказы «Спи», «Синий фонарь», роман «Жизнь насекомых». И, разумеется, нельзя не сказать здесь чуть подробнее о последнем, безнадежно слабом романе В. Пелевина «Generation П», выпущенном сразу отдельным изданием в 1999 г.

«Generation П» стал для читательской аудитории неким ларчиком, потянувшись к которому, заранее улыбаешься какой-то тайне, а потом вдруг становится неприятно и не по себе: из ларчика выскакивает чертик на пружинке и показывает тебе длинный красный язык. Нацеленный на заведомый успех, роман оказался настолько слабым, что никакая крамола в его отношении просто неуместна. Роман не осилил той смысловой нагрузки, которой предполагал наделить его автор. Решив максимально приблизить к повседневности свою метафизическую идею, В. Пелевин рискнул взять в качестве мифологем образ «нового русского» и рекламные слоганы. В результате вместо ультрасовременного, ультрамодного романа сложился аляповатый лубок. Рассчитанный на самую широкую аудиторию, роман не выдержал читательской цензуры не только в качестве произведения «серьезной» литературы, но даже как увлекательное чтиво.

После вышесказанного сам собой напрашивается вопрос: а на какую, собственно, литературную нишу в этом смысле претендует В. Пелевин? Позиция самого Виктора Пелевина в этом вопросе принципиальна и предсказуема: «...есть много людей, которые полагают, что они должны вызывать интерес, потому что продолжают русскую литературную традицию и представляют «настоящую литературу», «большую культуру». На самом деле они не представляют ничего, кроме своей изжоги. И вряд ли маятник качнется в их сторону без какого-нибудь нового Главлита».

Любопытно, что, утверждая свою непричастность к литературному и окололитературному бомонду, Виктор Пелевин за 10 лет присутствия в литературе стал лауреатом многочисленных престижных литературных премий: «Великое Кольцо-90» за рассказ «Реконструктор», «Золотой шар-90» за рассказ «Затворник и Шестипалый», «Великое Кольцо-91» за повесть «Принц Госплана», Малой Букеровской премии 1992 г. за сборник «Синий фонарь», «Великое Кольцо-93» за рассказ «Бубен верхнего мира», «Бронзовая улитка-93» за повесть «Омон Ра», «Интерпресскон-93» за повесть «Омон Ра», «Интерпресскон-93» за рассказ «Принц Госплана», «Странник-95» за эссе «Зомбификация», «Странник-97» за роман «Чапаев и Пустота».

Последнее, о чем осталось сказать в анализе творчества Виктора Пелевина, это собственно язык его произведений. Верно ли утверждение, что В. Пелевин великолепно владеет словом, прекрасно чувствует себя в любом стилистическом языковом пространстве? Без сомнения, верно. Примерами тому могут послужить рассказы «Онтология детства», где можно увидеть образец литературного языка высшей пробы, «День бульдозериста», в котором мастерски, по всем правилам лингвистического эксперимента проанализирован экспрессивно-психологический аспект мата, роман «Чапаев и Пустота», стилевое поле которого многокомпонентно, но при этом предельно ровно.

Совмещение разговорного стиля, «новорусского» сленга с «чистым» литературным языком, а иногда даже научным слогом философского трактата характерно для всего творчества В. Пелевина. Судя по немногочисленным интервью, таков Пелевин и в повседневной жизни. Например, в журнале «Vogue» (1999, № 9. С. 40-43) было опубликовано интервью с писателем под названием «Браток по разуму», в котором журналист делает такое наблюдение: «Он жонглирует словами, смакует парадоксы, каждую минуту выдает новые рекламные слоганы (типа «Вагриус» — «Виагриус») и внимательно прислушивается к другим на предмет поиска языковых штучек. ... Изъясняется он на «блатной фене», перемешанной с абстрактными понятиями».

Как истинный постмодернист, В. Пелевин никогда не чувствовал себя стесненным в языковых средствах. Он свободно пользуется всеми наличествующими стилистическими пластами — от «высоких» до самых маргинальных. Язык большинства его произведений нейтрален и сух до лапидарности, так как не он является объектом творческого действия; в противном случае, когда слово становится целью, язык пелевинских произведений исключителен по силе и художественности.

Никакого «среднего арифметического» в отношении языка В. Пелевина, как и в отношении всех составляющих его творчества, получить нельзя, да и пытаться делать это просто бессмысленно. Специфика сегодняшнего состояния литературы именно в том, что, как уже говорилось, перешагнув через анализ, она обратилась к синтезу. Литература постмодернизма — одна большая цитата, здесь действует почти древнерусское представление о коллективном авторстве. «Настало время собирать камни», и в этом процессе талантливейшим, очевидно, оказывается тот, кто умеет выбирать лучшее. В этом главная опасность и неоднозначность постмодернизма: любой выбор правомочен, но, вероятно, не каждый ценен. Не в этом ли причина того, что реакцию читательской аудитории на творчество В. Пелевина можно разнести четко на две категории: категорическое неприятие с одной стороны и восторженное признание — с другой.

Может быть, все дело именно в том, что определить «феномен Пелевина» как нечто конечное, осязаемое принципиально невозможно? Виктор Пелевин — едва ли не единственный на сегодняшний день сложившийся постмодернист — сложившийся органично и уверенно, без революций и ломки стереотипов, не созидая и не разрушая, а только лишь добросовестно выполняя постмодернистскую писательскую функцию. Упростило ему задачу именно то, что читатель был уже подготовлен к восприятию такой литературы, ведь прямыми его предшественниками оказываются Кафка, Гессе, Дик, Платонов, Стругацкие, Венедикт Ерофеев и другие, не говоря уже обо всем литературном поле, каким-то образом близком или созвучном тому, что мы видим в текстах В. Пелевина.

Вклад в русскую литературу, сделанный Пелевиным, бесспорен. Уже имеется прецедент, и, вероятно, не один, преподавания его произведений в средней школе. Пелевин бросил вызов всем прошлым, настоящим и будущим писателям, подав пример получения реального знания средствами постмодернизма. Образец он представил, правда, уже известный и даже самый популярный, однако этот пример демонстрирует, что средств постмодернизма хватит и на более масштабное, более ценное знание.

Виктор Пелевин явился вовремя, в этом весь его секрет. Музыку сейчас заказывает пустота, это уже почти трюизм. Пустота между литературами, пустота в метафизическом смысле: постмодернистский абсолютный ноль. Виктор Пелевин, рожденный этой эпохой, провозгласил ее, поднял на острие своего таланта и стал ею. Сказать, что Пелевин идеальный постмодернист, недостаточно. Он — ожившее постмодернистское всё и — ничего. Воплощение и символ пустоты.

Перейти вверх этой страницы