ПЕЛЕВИН
ТЕКСТЫ
КУПИТЬ
СТАТЬИ
ИНТЕРВЬЮ
ИЛЛЮСТРАЦИИ
ФОТОГРАФИИ
СООБЩЕСТВО
ОБЩЕНИЕ (ЧАТ)
ФОРУМ
СУШИ-БАР
ЛИКИ НИКОВ
ГАЛЕРЕЯ
ЛЕНТА НОВОСТЕЙ
О ПРОЕКТЕ
ССЫЛКИ
КАРТА САЙТА
РЕКЛАМА НА САЙТЕ
КОНТАКТЫ
ПРОЕКТЫ
Скачать Аудиокниги
Виктор Олегыч (tm): ни слова о любви
текфйозй
Хостинг осуществляет компания Зенон Н.С.П.
Статьи
» Посмотреть результаты

Шилова Н.Л.
Традиции жанра видений в романе В.Пелевина «Чапаев и Пустота»

Карельский государственный педагогический университет



Одним из популярных жанров народного духовного чтения с древнейших времен были «видения». О судьбе этого жанра в Новое время нет единого мнения. Н. И. Прокофьев пишет об отмирании визионерской традиции в послепетровскую эпоху [5, 54]. Автор новейшей монографии, посвящённой видениям в русской книжности XV-XX вв., А.В. Пигин, напротив, указывает на целый ряд текстов, функционировавших как в фольклорной, так и в письменной традиции вплоть до конца XX в. [4, 16–18]. Если же говорить о визионерской поэтике в новой и новейшей литературе, то здесь мы пока не имеем сколько-либо подробных исследований. Следует, по-видимому, согласиться с А.В. Пигиным в том, что визионерская топика не отмирает в русском книжном пространстве и после Средневековья (в фольклоре жанр видения сохраняет свои позиции на протяжении XX века). Мотив видения встречается в произведениях Пушкина, Достоевского, Лескова. А. Б. Грибанов отмечает присутствие визионерской топики в текстах А. Белого и М. Булгакова [2, 66]. В новейшей литературе продолжат этот ряд Венедикт Ерофеев, Сергей курехин и Виктор Пелевин.

Если суммировать формально-содержательные признаки, определяющие жанровую природу видения, то нужно отметить следующие:

— присутствие образа визионера;

— указание на психофизическую основу видения (в средневековых видениях это сон, галлюцинации, летаргия/«обмирания»);

— указание на духовную, «мысленную» природу совершающегося (этот момент отграничивал визионерские «путешествия в иной мир» от близкого жанра хождений);

— религиозно-мистическая проблематика (часто эсхатологического характера);

— вопросно-ответная форма;

— выраженное дидактическое начало [ 4, 3–4; 6, 21-23].

В романе В. Пелевина «Чапаев и Пустота» обнаруживаются все перечисленные выше компоненты жанра видения. Мотив видения носит здесь отчётливо сюжетообразующий характер. Почти все события, составляющие сюжетную канву романа, могут быть интерпретированы как видения главного героя. Петр Пустота проходит курс лечения в психиатрической клинике. Именно за подробный рассказ о галлюцинациях благодарит лечащий врач Тимур Тимурович своего пациента в заключение романа [3, 393]. Галлюцинациями, снами, кошмарами часто называет свои видения и сам герой. При этом приведённые характеристики происходящего, как и в традиционных видениях, призваны не столько опровергнуть реальность (материальность) увиденного, сколько обозначить психофизическую основу видений персонажа, т.е. способ духовного «проникновения» в иной мир. Ср.: «Я решил, что галлюцинирую, но потом сообразил, что если то, что я вижу — галлюцинация, то вряд ли она сильно отличается по своей природе от всего остального», — приходится констатировать герою [Там же, 289].

В целом мотив видения пронизывает всё повествование о приключениях Петра Пустоты, появляясь многократно и в самых разных вариантах. Он может присутствовать в латентном, пограничном виде – в форме лаконичных описаний тех или иных снов или галлюцинаций, регулярно замещающих собой в сознании Петра Пустоты восприятие бытовой реальности. В других случаях, он предстаёт, напротив, в подчёркнутом виде, в форме нетелесного преодоления физических границ времени или пространства, тяготея в последнем случае уже к целостной жанровой модели. К таким случаям относится эпизод, когда на лезвии шашки Чапаева Пётр наблюдает «прямое включение» В.И. Ленина из кремлёвского коридора и тотчас же осознаёт, что «видел все это вовсе не на шашке, а только что каким-то непонятным образом был там <…>» [Там же, 96].

Образ визионера Петра Пустоты – центральный для повествования. Однако герой – не единственный визионер в романе. Разнообразным видениям подвержены и его соседи по палате, чьи рассказы также играют заметную роль в сюжете (Просто Мария, Сердюк, Володин). Видения эти чаще всего связаны с религиозно-мистической (хотя и без жёстких конфессиональных привязок) проблематикой и сосредоточены на сложных и таинственных проблемах мироустройства, природы человека и смысла его существования. Чрезвычайно показательно с этой точки зрения проникновение в целом нехарактерной для текста церковной лексики в историю болезни, комментирующую визионерский «недуг» Пустоты: «Полагает, что способен видеть и чувствовать недоступное "мирянам" <…> Это, по его словам, является его "золотой удачей", то есть тем, для чего он ежедневно повторяет "подневольный подвиг существования" (курсив наш – Н.Ш.) [Там же, 134–135]. Закавыченное, подобно некоторым другим выражениям (метафорическим по преимуществу), слово „миряне“ в истории болезни атрибутируется, очевидно, Петру Пустоте, давая представление о религиозно-философском направлении его исканий.

Особое место занимают в романе эсхатологические мотивы. Обильно представлены они в рассказе Коляна, перелагающего на блатную феню брошюрку про „загробный мир“: „Почитал, что после смерти бывает. В натуре, все знакомое. Сразу узнал. Кэпэзэ, суд, амнистия, срок, статья. Помереть — это как из тюрьмы на зону. Отправляют душу на такую небесную пересылку, мытарства называется. Все как положено, два конвойных, все дела, снизу карцер, сверху ништяк. А на этой пересылке тебе дела шьют — и твои, и чужие, а ты отмазываться должен по каждой статье и т.д.“ [Там же, 319]. Малая эсхатология – учение о посмертной судьбе человеческой души – оказывается для персонажей Пелевина, населяющих рубеж 20 века, вопросом не менее насущным, нежели для средневековых почитателей жанра видений.

Эсхатологические мотивы определяют и содержание ключевого эпизода седьмой главки, в которой Пустота в сопровождении таинственного и могущественного барона Юнгерна совершает своеобразную экскурсию во „владения“ последнего – Валгаллу, „один из филиалов загробного мира“. Структура эпизода соответствует одному из основных канонов жанра, когда визионер с помощью компетентного проводника посещает загробный мир, где знакомится с его устроением и почерпывает сведения о загробной судьбе людей.

Дальше всего от религиозно-мистической проблематики находится лишь видение „Просто Марии“, целиком посвящённое реалиям перестроечной России. Однако и это исключение находит объяснение в поэтике средневековых видений, которые, по утверждению Б.И. Ярхо, могли носить не только эсхатологический, но и злободневный политический характер (а зачастую оба плана оказывались сопряжены, связаны между собой) [6, 41–42].

Рассказы о видениях в романе Пелевина всегда сопровождаются указанием на то или иное состояние изменённого сознания. Наряду с галлюцинациями сон неоднократно упоминается в качестве психофизической основы видений. Этот мотив принадлежит к числу наиболее частотных в романе и сопровождает многократные перемещения героев между разнообразными „реальностями“, в которых они пребывают.

В качестве традиционного мотива, фиксирующего психофизическую основу происходящего, в средневековых видениях часто выступал мотив летаргии, „обмираний“ — и внешне подобных смерти бессознательных состояний, во время которых визионер собственно и совершал своё путешествие в иной мир. Нечто подобное мы обнаруживаем в истории Сердюка. В одной из реальностей своего сознания Сердюк оказывается втянут в странные приключения, переживает духовный опыт, приводящий в итоге к постижению красоты и долга и принятию пути самурая. Однако в другой „реальности“, в истинности которой убежден, как минимум, Тимур Тимурович, больной пребывает в состоянии алкогольной комы. „Да, Сеня. Вот так тебя и нашли у калорифера, с розочкой в руке. С кем пил-то на самом деле, помнишь?“, — участливо вопрошает Тимур Тимурович в завершение рассказа пациента о его приключениях [Там же, 246].

Наконец, в роман проникает и традиционная, по утверждению А. Б. Грибанова, для видений вопросно-ответная форма [2, 73]. Во многом именно на такой основе строятся отношения главных героев — Чапаева и Пустоты, реализующие традиционную (и вновь отсылающую к сфере духовных исканий) модель Учитель-Ученик. В целом, вопросно-ответная форма составляет основу всех эпизодов, в которых мы сталкиваемся с развёрнутыми видениями персонажей. Таковы диалоги Просто Марии с Арнольдом, Пустоты с Юнгерном, Сердюка с господином Кавабатой, Шурика и Коляна с Володиным. Каждая из «галлюцинаций», описываемых персонажами романа, не в последнюю очередь благодаря этим диалогам приобретает характер духовного урока. А общий характер видений, при всей иронической, карнавальной интонации повествования, демонстрирует и дидактическое начало.

Роман В. Пелевина не тождествен традиционному видению. Его проблематика и поэтика далеко выходят за пределы обозначенных компонентов, да и сами визионерские элементы в пределах современного текста претерпевают порой значительную трансформацию. Однако эти элементы позволяют констатиовать ситуацию культурной преемственности, влияние жанра видений на поэтику романа «Чапаев и Пустота». В целом можно отметить два способа функционирования визионерской топики, которые встречаются у Пелевина и могут быть характерны для новейшей литературы в целом. Во-первых, в романе встречаются отдельные фрагменты, организованные очень близко к традиционной жанровой модели видений. Таковы видения Просто Марии, Сердюка, Володина, эпизод путешествия Петра Пустоты в загробный мир с бароном Юнгерном (последний пример близок и к жанру «хождения», когда герой телесно переносится в иной мир, однако, даже и средневековый читатель, как отметил С.С. Аверинцев, вряд ли всерьёз разграничивал эти смежные жанровые формы) [1, 113]. Во-вторых, все формально-содержательные признаки жанра видений проникают в роман и в качестве самостоятельных элементов, в виде отдельных мотивов. Традиционные структурные составляющие жанра видения как бы распыляются, рассредоточиваются в пространстве романа на отдельные мотивы. В последнем случае обращает на себя внимание их частотность, повторность, выполняющая роль своеобразного авторского курсива. Благодаря такому «статистическому» акценту, эти маркированные в жанровом отношении мотивы не до конца, не бесследно растворяются в тексте.

Связь эта представляется особенно интригующей в контексте популярности писателя, об основаниях которой не устают задаваться вопросом критики. Конечно, визионерская поэтика и проблематика – не единственное и, вероятно, не первое, что может привлечь современного читателя в прозе Пелевина. И всё же обилие мотивов, восходящих к популярнейшему (в течение многих столетий!) жанру, в творчестве одного из самых читаемых русских авторов не может не обратить на себя внимание.


Библиографический список.

  1. Аверинцев С.С. Поэтика ранневизантийской литературы. М., 1997.

  2. Грибанов А.Б. Заметки о жанре видений на Западе и на Востоке // Восток-Запад: Исследования, переводы, публикации. М., 1989. Вып. 4. С. 65–77.

  3. Пелевин В.О. Чапаев и Пустота. М.: Вагриус, 2003.

  4. Пигин А.В. Видения потустороннего мира в русской рукописной книжности. СПб., 2006.

  5. Прокофьев Н.И. Видение как жанр в древнерусской литературе // Учен. зап. МГПИ им. В.И. Ленина. М., 1964. Т. 231: Вопросы стиля художественной литературы. C. 35–56.

  6. Ярхо Б.И. Из книги «Средневековые латинские видения» // Восток-Запад: Исследования, переводы, публикации. М., 1989. Вып. 4. С. 18–55.

Опубликовано в сб.: Литература в контексте современности: Материалы III Международной научно-методической конференции (Челябинск, 15–16 мая 2007 года). Челябинск, 2007. С. 264–268.

Перейти вверх этой страницы