«Поет он для забавы,
Без дальних умыслов, не ведает ни славы.
и страха, ни надежд:»

А что? Это ж не Пелевин сказал. Так что с него и взятки гладки — вон кто эту свободу творчества декларировал. А мы так, сами по себе: Можете нас не то что постмродернистами называть — а хоть вообще фантастами. Или там турбочего-то. Еще и проще будет развернуться — какой спрос с несерьезного жанра. Рукописи-то покупаете? Ну и славно, а вдохновение мы себе оставим. Будду делать все что захочу.

— Какие такие цели? — А вот воспитание юношества — не изволите ли? — Так это вам, сударь, не сюда, это вам в другую дверь — там сидят большие и умные, от серьезной литературы. А наша работа, как и указано свыше, «не должна иметь никакой цели, кроме себя самой». И зависеть — от царя ли, от народа ли - нам без разницы. Да, этажом выше, правильно. И вам того же, до свидания. Дверь только не забудьте поплотнее прикрыть — дует:

Ну, а раз данное искусство бесцельно, то оно и лезет во все дырки, встречающиеся по пути, и не гнушается задаваться вопросами, к нему не относящимися, но почему-либо остановившими автора. Тот достаточно свободен, чтобы позволить себе писать о чем вздумается— от самого обыденного до наивысшего. Местность пресеченная, тропинка — с зигзагами. Правила относительно цели и направления движения — не установлены. Всякий раз как только принимаешь очередной участок за окончательное направление, называешь каким-нибудь термином, азимут определяешь - начинает казаться, будто искусство это и в самом деле служит, ведет и — даже! - просвещает. Оно все это и делает — до первого пригорка, поворачивает и - доставай компас снова. Если охота. И хорошо еще, если компас поможет — есть ведь и третье измерение — какой там к черту азимут…

Мы же вот так — с картой — и не пробовали. Мы ведь что, мы просто полетать вышли. А просто летать с Затворником — можно.

* * *

Не надо быть очень уж проницательным, чтобы предугадать реакцию многих на сопоставление Пелевина с Пушкиным. Испытывая насущную потребность эту реакцию чуть пригасить как бы еще на подходе, решаюсь на малодушное действие — вновь скрыться за спинами авторитета. Точнее — двух: снова Вайля и Гениса.

Привожу здесь — почти без комментариев, настолько всё ясно — несколько выдержек из «Родной речи» — в надежде на достаточную крепость этих трех спин - Синявского, Вайля и Гениса. Даже в глазах уважаемых литературных критиков:

«Начинается эта книга со свободы. Это ключевое понятие для Пушкина Двадцать лет он исследует разные виды свободы, с приключениями которой связаны все его страницы:

Как только автор становится автором, он входит в секту, поклоняющуюся Вольности. Пушкин темпераментно воспринял господствовавшие там правила: порядочного человека выделяет не чин, а опала:

:штампы были всего лишь условием игры. икого же не удивляет, что в опере не говорят, а поют: С готовыми формулами он обращался, как иконописец с традиционными деталями канона:

Обычные предметы остраняются и оживают — как отрезанная рука в голливудском триллере: За всем этим проступает странная картина мира, тотально одушевленного и разъятого на части:

Пушкин жаждал свободы, но не по Рылееву. Главным предметом его забот становится его гений: Превзойдя вольность, страсть, поэзию, царя, родину, историю, поэт нашел, наконец, достойное вместилище своему гению — природу, мир, космос: И любая часть этой вселенной равноправна и вечна, нет у нее ни пространства, ни времени — она везде и всегда:

айдя свою дорогу, Пушкин указал путь для избранных. От мятежного вольнолюбия до последнего примирения, от веселой борьбы к мудрому покою:

А теперь давайте попробуем честно — положа, так сказать, руку на Книгу. Представьте, что читаете вы всё это впервые, и — что слова «поэт» и «Пушкин» заменены на «Пелевин». Многое ли вызовет хоть тень недоумения?.. Стоп-стоп! Это ведь всё Вайль и Генис. И — еще Синявский:

Да и что странного, живя в России, быть хоть в чем-то, хоть немного — за Пушкиным. Само по себе это не задает масштаб художника, просто — многое в нем может объяснить. Земля-то всё та же. А уж художники — тем более.

Во всяком случае, об одном из подобных состояний говорит Бродский в том же «У памятника Пушкину:»

тот, чей давясь, проговорил
«Прощай, свободная стихия» рот,
чтоб раствориться навсегда в тюрьме широт,
где нет ворот.

Нет в нашем грустном языке строки
Отчаянней и больше вопреки
Себе написанной, и после от руки
Сто лет копируемой:

Публиковалось в журнале «Знамя» 10/98

2. HORROR VACULI

О маленьких хитростях дурацкого дела

Перед вами транслит (расшифровка) виртуальной внесетевой конференции типа «круглый стол» (или, если угодно — спиритический сеанс). Тема конференции — литературное творчество. В частности — творчество Виктора Пелевина. Участниками ее стали— правда, без всякого их ведома — поэты, прозаики и критики. А также ваш покорный слуга — в роли ведущего.

Организовать расшифровку таким образом, чтобы высказывания шли в хронологическом порядке (исторически), — к сожалению не удалось. Поэтому реплики сгруппированы - приблизительно — по смысловому признаку.

* * *

Ведущий Круглый стол приветствует всех участников. Прошу высказываться. Есть предложение первое слово предоставить даме.

Наталья Иванова Пелевин, конечно, один из наиболее продвинутых литераторов нового поколения, — и «Литературная газета», опубликовавшая его «встречу с читателями по Интернету», сделала верный выбор.

Ведущий А «Литературка» и вообще непроста. Вон как профессионально, в лучших классических традициях она подставила Слаповского — никакие самые ядовитые статьи — путь хоть емзера, хоть даже Топорова — не могли бы так беспощадно высмеять саратовского прозаика , как эта его (по собственной же инициативе предложенная газете!) статья о Пелевине, какового он, кстати, полагает коллегой и ставит с собой одну доску! Один эпиграф чего стоит: Да и вся-то статья, при столь обширной занимаемой площади, по сути своей сводится к одной ровно фразе: он же двоечник, что вы его тут хвалите! Вот и получилось эдакое саморазоблачительно-учительское мелочное ковыряние.

Не могли же искушенные газетные коллеги-редакторы не заметить, какая — при эдаком двусмысленном эпиграфе из Пелевина — получилась картинка! Ох, и посмеялись же они в кулак за авторской спиной! А что? Сам предложил:

А ??? Слаповский Одолела вторая натура! А может, наоборот, первая:

Ведущий Отвечаю на поступивший вопрос: какую именно цитату использовал Слаповский в качестве эпиграфа. Это — из «Чапаев и Пустота»:

«Уже давно я пришел к очень близким выводам, только они касались разговоров об искусстве, всегда угнетающих меня своим однообразием и бесцельностью. Будучи вынужден по роду своих занятий встречаться со множеством тяжелых идиотов из литературных кругов, я развил в себе способность участвовать их беседах, не особо вдумываясь в то, о чем идет речь, но свободно жонглируя нелепыми словами..»

Слаповский при этом полагает, будто тонко уязвил Пелевина, намекнув на то, что тот и в творчестве своем пользуется данной методой. И дело даже не в том, что редактор, учитель-словесник, писатель(!) не различает лирического героя и его автора (что уже и само по себе, конечно, симптом), а прежде всего в том, что он не замечает, о чем вообще идет речь — ведь , если уж сравнивать героя и автора, Пелевин и в жизни успешно избегает всех этих диспутов, столь противопоказанных художнику и столь явно изобличающих тех , кто их все же упорно ведет — причем - в отсутствие главного собеседника. Он занят — он книжки пишет. у, и вообще - живет. Так что, уж извините, мы за него — без спроса:

Что же до претензий Слаповского-редактора, то и они, будучи часто и во многом по форме вполне справедливыми, в сущности своей бьют мимо цели. Ибо то, в чем действительно стоило бы упрекнуть Пелевина — некая неряшливость в одних местах при блестящей отточенности других — это и могло бы вызвать критика на серьезный разговор о причинах подобного дуализма. о упреки-то вовсе не в том, а в элементарной безграмотности. Да и они — часто натянуты. у вот что такого криминального можно было бы заметить — даже и редакторским глазом — в следующей фразе (если не искать там блох специально): «:вверху, над черной сеткой ветвей:серело то же небо, похожее на ветхий, до земли провсший под тяжестью Бога матрац.»

А вот саратовский прозаик находит здесь четыре тяжелейших огреха. Бог с ними с символами, с настроением, с многоплановостью метафоры. Все это — на любителя. Слаповский-то вовсе не о том. В частности, он всерьез интересуется, откуда у героя опыт видения матраца снизу! Ибо — как утверждает уважаемый школьный словесник — сравнения всегда отражают опыт души и жизни, даже быта. Осталось продолжить эту логику и поинтересоваться, откуда у героя, скажем, Пушкина, опыт лежания в пустыне в качестве трупа — и далее в том же духе:

Да и вообще — разбирать язык художественного произведения с позиций школьного подхода:Тогда что следует говорить о пресловутом «: пускай в душевной тишине встают и заходЯт оне — безмолвно, как звездЫ в ночи:» Тютчева? Или - о гумилевском «:и руки особенно тонки, колени обняв:»?..

Слаповский :ноге-то все равно, она неживая, как и многое в этом романе. Не больно. Не смешно. икак.

Иосиф Бродский : нечто злорадное и угрожающее; то есть, нечто весьма провинциальное.

Ведущий у вот и славно, что «никак» — значит не задел уважаемого словесника роман Пелевина. Откуда же столько пафоса, энергии — вон статья какая объемная. А грехов выписано — это вам не сочинение проверить — большая проделана работа: ет, вот он должен отреагировать. у еще бы — такая чепуха, а такие отзывы. ет, неправы критики, хвалящие Пелевина (И.Роднянская в первую очередь), не умеют они правильно читать, чувствовать слово. адо учить, что ж делать — боле некому:

Что до Пелевина, то все же — еще раз — не стоит так уж подставляться. Ведь не менее половины упреков Слаповского вполне законны — и с формальнограмматической, и с «кинематографической» точек зрения. у написал роман — с каждым может случиться. Бывает. Уж тогда и прочесть его надо как-то внимательно. Ломает? анять секретаря-редактора — из словесников. Типа Алоизия Могарыча — чтоб заранее предупредил, где уж слишком неряшливо. Впрочем, советы эти вряд ли уместны — а вдруг автору и в самом деле до фени: Все же весь этот «буддизм» не может вовсе не повлиять на менталитет:

Однако дадим все же договорить даме.

Иванова Ситуация бесконтактности обнаруживает новое, сформировавшееся в самое последнее время, принципиально новое, заявленное как позиция одиночество писателя, свободно избранную им тотальную независимость от публики, неподвластность читательскому диктату. Отчуждение писателя от читателя; писателя от писателя — тоже.

Ведущий Гм: принципиально новое в писателях: Может, просто забылось?

Бродский Я не думаю, что знаю о жизни больше, чем любой человек моего возраста, но, мне кажется, что в качестве собеседника книга более надежна, чем приятель или возлюбленная. Роман или стихотворение — не монолог, но разговор писателя с читателем — разговор, повторяю, крайне частный, исключающий всех остальных, если угодно — обоюдно мизантропический: роман или стихотворение есть продукт взаимного одиночества писателя и читателя.

Ведущий К тому же, ведя речь о соотношении позиции автора и его героя, не следует забывать о том, каковы основные персонажи пелевинской прозы. Тут уж как-то не до пресс-конференций и прочих тусовок с социумом:

Александр Блок Основной и изначальный признак гуманизма — индивидуализм.

Иванова Пелевин способен в придаточном предложении дать другому литератору оценку, и даже очень резкую, скажем, такую: «враг писателя Войновича сам Войнович», — но в высшей степени затруднительно, если не невозможно, представить себе его заинтересованно откликающимся на то, что сделано другим писателем. Даже из вежливости. Вежливость, вообще условности, литературный ритуал здесь и не ночевали.

Ведущий Может быть, обратимся по этому поводу к виновнику торжества?:Попробуем переадресоваться к реальной виртуальной (прошу прощения) конференции в Интернете. Вопрос к Виктору Пелевину: можете ли вы назвать хоть несколько книг, которые оказали на вас самое большое влияние?

«Pelevin» а вопрос о влияниях можно ответить только таким образом: если ты понимаешь, что какая-то книга оказала на тебя влияние, то сам факт этого понимания это влияние нейтрализует. По-моему, правильней говорить о книгах, которые тебе нравятся-не нравятся.

Вопрос у, а какие в таком случае нравятся?

«Pelevin» Их очень много, а когда их очень много, сложно выбрать. Боюсь кого-нибудь обидеть. о вообще весь джентльменский набор, который в таких случаях называют, мне безумно нравится. Вообще всем могу порекомендовать книгу Роберта Пирсига «Лила» и его первую книгу… Это замечательный пример приключенческой литературы, где приключения происходят не с людьми, а с идеями.

Вопрос А какие самые неприятные книги современных прозаиков приходилось читать в последний год?

«Pelevin» Мне, слава богу, не приходится читать неприятных книг. Я не работаю критиком, если книга неприятная, я ее просто не читаю.

Вопрос Как вы относитесь к творчеству Мамлеева? В некоторых моментах вы довольно сильно близки — и идейно, и стилистически.

«Pelevin» Это не мне судить. Вообще я Мамлеева раньше очень любил, просто давно не перечитывал… Со мной недавно произошел удивительный случай. Я стоял около Олимпийского, а мимо меня шел бомж, который нес целый ящик гнилых овощей. Я посмотрел на него и понял, что он не несет никакой метафизической истины, а только гнилые овощи… Мамлеев — очень умный и добрый писатель, но у него многое построено на шокинге…

Вопрос Переклички в «Чапаеве» с «Мастером» — это так было задумано или же случайно (возможно, просто общий знаменатель — именно что Мейринк)?

«Pelevin» Если там есть переклички, то они, я думаю, случайны. Просто «Мастер и Маргарита», как любой гипертекст, обладает таким качеством, что сложно написать что-либо приличное, что не походило бы на «Мастер и Маргариту». Причина, видимо, в том, что тексты эти отталкиваются от одной и той же ситуации и выносят один и тот же приговор, потому что другой был бы ненатурален.

Ведущий Ага. у, раз уж это слово — «гипертекст» — прозвучало, то - замечание. Многие «шьют» Виктору Пелевину диагноз постмодернизма. С разными оговорками, но шьют упорно. Само по себе это ничего не значит и даже в чем-то почетно: вон, и Бродского некоторые пытаются к этому делу пристегнуть - еще бы, такое имя — для авторитета. Смело можно утверждать, что появись роман «Мастер и Маргарита» в наши дни, он был бы этими теоретиками отнесен туда же (во всяком случае, московские главы и особенно — бал у Сатаны и всё вокруг него). Однако сам-то Пелевин (человек все же с естественнонаучным прошлым) вряд ли согласен на столь неопредленнорасплывчатый ярлык — коли уж таковой для многих необходим . Поэтому он обходится более узким и четким определением — гипертекстуальность. То есть то, что Ж.Женнет предложил называть «литературой во второй степени».

Есть к нас уже и «метатексты», и «гипертексты» — и в прямом, сетевом смысле и — теперь вот — в переносном. Пора, наверное, вводить понятие «интертекст» — особенно применительно к всеобще-архетипическим посылкам пелевинской прозы:

Однако , назад — к «современным прозаикам»! Слаповский о Пелевине высказался: «Не больно, не смешно:» Обратного, как я понимаю, мы не дождемся. К счастью. Однако есть же профессионалы — им по статусу положено.

Иванова : Слаповский доказывает, что ум и воображение несомненно способны породить добротный уровень текста. И только.

Что же при этом возникает? Каков эффект? Возникает — особая темпе/лите/ратура. Горячо? Холодно? Тепло. Тепло. Тепло.

Ведущий Гм, и тут органолептически… Что ж, зато откровенно. Ладно. Пора от личного переходить к общественному. Есть целая болевая зона в разговорах о Пелевине: его взаимоотношения с историей как таковой и с литературой, уходящей в историю — отдельно. Уважаемые читатели! Критики! Высказываемся!

«Pelevin» Вообще мнение читателей, конечно, мне очень интересно. Мнение критиков… От них сложно ожидать каких-то искренних чувств. Они похожи на египетских плакальщиц, чьи слезы оплачены. И плачут вполсилы как-то.

Елена(????) Щеглова А есть ли что сказать сочинителям , ломающим всё и вся? Или перед нами своеобразная, несколько нервная реакция на непознаваемость жизни, на ее нескончаемую жестокость? Или сочинения романов, подобных «Чапаеву и Пустоте» — это какие-то, я бы сказала, отчаянные пляски небездарного человека, попросту пришедшего в ужас от того, что мир страшен, что ничего нового тут уже не скажешь, ничего не изменишь, и оттого остается одно — комбинировать новые и новые картинки, строить некие компьютерные схемы из обломков трагического былого, осеняя их то хохмами, то экскурсами в какие-то философские системы?

Ирина Роднянская Что его проповедь «вечного невозвращения» — в первую голову вопль сознания, оскорбленного окружающим неблагообразием, становится понятно с первых же эпизодов.

Бродский :сочетание крайних степеней отчаяния и отстранения. Психологически это более чем оправдано, ибо последнее часто бывает прямым следствием и выражением первого; особенно в случае чьей-либо смерти, исключающей возможность адекватной реакции. (е есть ли искусство вообще замена этой несуществующей эмоции? И поэтическое искусство в особенности?)

Ведущий Во всяком случае, можно утверждать, что любая настоящая литература — именно вот этот самый «вопль оскорбленного сознания»

Мелькиор де Вогюэ Писатель-реалист не принадлежит к тем, кто хочет и умеет находить рай в каких бы то ни было условиях человеческого существования.