Сцена 22. Двор. Алтай-Виднянск.

Петька: Что это за дом?

Анна: У нас здесь штаб. Да и не только штаб — мы здесь живем.

Петька: А что это за город?

Анна: Он называется Алтай-Виднянск. Даже не понимаю, как в таких местах появляются города. Все общество — несколько офицеров, пара каких-то странных личностей из Петербурга и местная интеллигенция. В общем, дыра.

Петька: Тогда, с вашего позволения, я прогуляюсь по городу.

Анна: Вам никак нельзя. Подумайте сами, вы только что пришли в себя. С вами может случиться какой-нибудь припадок, или я не знаю что. Вдруг вы потеряете сознание прямо на улице?

Петька: Очень тронут вашей заботой, но если она искренна, вам придется составить мне компанию.

Анна: Куда именно вы хотите пойти?

Петька: Если здесь есть какая-нибудь ресторация, знаете, как это обычно бывает в провинции, с чахлой пальмой в кадке и теплым хересом в графинах? Было бы в самый раз. И чтобы подавали кофе.

Анна: Здесь есть одно место. С пальмой.

Сцена 23. Ресторан «Сердце Азии».

Петька с Анной входят в грязное деревянное здание, похожее на ковбойский салун. Внутри необычайно много места. Шикарно. Похоже на американские ночные клубы 30-ых годов. Громкая музыка, жгучая, заводная латиноамериканская песня. Много народа. Пальмы.

Петька: Как это пошло. И провинциально.

Официант провожает их к столику.

Петька: Бутылку шампанского.

Анна: Вы хотели попить кофе.

Петька: Верно. Обычно я никогда не пью днем.

Анна: Так в чем же дело?

Петька: Исключительно в вас.

Анна: Очень мило, Петр. Но я хочу сразу попросить вас об одолжении. Ради Бога, не начинайте опять за мной ухаживать. Перспектива романа с раненым кавалеристом в городе, где бывают перебои с водой и керосином, совершенно меня не привлекает.

Петька: Ну что ж, если вам угодно видеть во мне раненого кавалериста, милости прошу. (Официанту) Виски «White horse». Но кого, в таком случае, я должен видеть в вас?

Анна: Пулеметчицу.

Петька: Да-а... Нет ничего мрачнее перспективы атаки на пулемет в конном строю. А где наш полк?

Анна: Дивизия, вы хотели сказать. Наша дивизия рассеяна в боях. Но поскольку здесь нигде нет крупных вражеских сил, мы, можно считать, в безопасности. Здесь глухомань, тишина. Ходишь по улицам, видишь вчерашних врагов и думаешь — неужели та причина, по которой мы пытались убить друг друга всего несколько дней назад, реальна?

Петька: Я вас понимаю. На войне сердце грубеет, но стоит поглядеть на цветущую сирень, и кажется, что свист снарядов, дикие выкрики всадников, пороховая гарь, к которой примешивается сладковатый запах крови — все это нереально, все это мираж, сон.

Анна: Именно. Вопрос в том, насколько реальна цветущая сирень. Может быть, это такой же сон.

Белогвардейские офицеры за соседним столиком. Один тайком пытается попасть иглой в вену. Наконец ему это удается.

Петька: Скажите, Анна, а что, собственно, происходило все это время? Я имею в виду, после того дня, когда мы выехали из Москвы?

Анна: Мы воевали. Вы хорошо зарекомендовали себя в боях, очень сблизились с Чапаевым. Говорили с ним ночи напролет. Ну а потом вас ранило.

Петька: Интересно, о чем же это мы говорили?

Анна: Это касается только вас двоих. Чапаев один из самых глубоких мистиков, которых я когда-либо знала. Я полагаю, что в вашем лице он нашел благодарного слушателя и, возможно, ученика. Мой дядя очень необычный человек.

Петька: Так он ваш дядя, вот оно что. А я уже начал полагать, что вас с ним связывают узы иного рода.

Анна: Да как вы... Впрочем, думайте, что вам угодно.

Петька: Ради Бога, извините, но после ваших слов о раненом кавалеристе я решил что вас, возможно, интересуют кавалеристы здоровые.

Анна: Еще один хамский пассаж, и я полностью потеряю к вам интерес, Петр.

Петька: Значит, вы его все-таки ко мне испытываете. Это утешает.

Анна: Не цепляйтесь к словам.

Петька: Моя милая Анна, я не понимаю, зачем вы так стараетесь меня оскорбить. Я абсолютно точно знаю, что вы притворяетесь. На самом деле вы ко мне неравнодушны — я это понял сразу, когда пришел в себя и увидел вас возле своей кровати. И вы не представляете, до чего я был тронут.

Анна: Я боюсь, что вы будете разочарованы, если я расскажу вам, почему я там сидела... Но вы сами напросились. Жизнь здесь скучна, а ваш бред был крайне живописен. Признаться, я приходила иногда послушать — приходила просто от скуки. То, что вы говорите сейчас, вызывает во мне куда меньше интереса.

Петька: Ну что ж... С вами очень интересно беседовать.

Анна: Вы находите?

Петька: Да. Ваши слова будят мысль. Вот, например, несколько минут назад вы подвергли сомнению реальность сирени, в которой утопает этот город. Это неожиданно и вместе с тем очень по-русски.

Анна: Что же вы видите в этом специфически русского?

Петька: А русский народ давно понял, что жизнь — это сон. Вы знаете значение слова «суккуб»?

Анна: Да, кажется, так называется демон, который принимает женское обличье, чтобы обольстить спящего мужчину. А какая тут связь?

Петька: Самая прямая. Когда на Руси говорят, что все бабы суки, слово «сука» здесь уменьшительное от «суккуб». Это пришло из католицизма. Я хотел только сказать, что сама фраза «все бабы суки» означает, в сущности, что жизнь есть сон, и сирень, как вы сказали, нам только снится... И все суки тоже.

Анна: Я вот думаю, плеснуть вам шампанским в морду или нет?

Петька: Даже не знаю. Я бы на вашем месте не стал. Мы пока еще не настолько близки.

Анна выплескивает шампанское Петьке в лицо. Петька берет бутылку шампанского, взбалтывает и обрызгивает Анну.

Анна: Вы идиот. Вам место в доме для душевнобольных.

Петька: Не вы одна так думаете.

Офицер: Милостивый государь, вы позволите задать вам вопрос?

Петька: Сделайте милость.

Офицер: Позвольте представиться, штабс-капитан Овечкин. Случайно так вышло, что я услыхал часть вашего разговора. Я, разумеется, не подслушивал. Просто вы говорили громко... Вы действительно полагаете, что все женщины — мираж?

Петька: Вы знаете, это очень сложная тема. Коротко говоря, если вы находите миражом весь этот мир, то нет никаких поводов выделять женщин в какую-то особую категорию.

Офицер: Значит, все-таки мираж. Я так и думал. А вот здесь у меня фото. Поглядите-ка.

Офицер достает из бумажника фото и протягивает Петьке.

Офицер: Это моя невеста Нюра. То есть была невеста. Вспомню былые дни, каток на Патриарших, или летом в усадьбе... А на самом деле все ушло, ушло безвозвратно, и если бы этого никогда не было, что изменилось бы в мире? Понимаете, в чем ужас? Никакой разницы... Выходит, и она мираж?

Петька: Выходит, так.

Офицер: Ага! То есть должен ли я вас понимать в том смысле, милостивый государь, что моя невеста Нюра сука?

Петька: Что?

Офицер: Ну как. Если жизнь есть сон, то и все женщины нам только снятся. Моя невеста Нюра — женщина, следовательно, она тоже снится... А не вы ли только что сказали, что сука — это уменьшительное от слова «суккуб»? Допустим, Нюра волнует меня как женщина и при этом является миражом — разве из этого не следует с необходимостью, что она сука? Следует. А знаете ли вы, милостивый государь, какие последствия имеют подобные слова, сказанные публично?

Петька: Послушайте, вы, право же, преувеличиваете. Я не имел чести быть знакомым с вашей невестой.

Офицер: Никто не смеет делать допущений, из которых вытекает, что моя невеста Нюра сука. Мне очень грустно, но я вижу только один выход из сложившегося положения.

Тянется к кобуре. Но кто-то приставляет пистолет к его голове и к голове его друга. Это Котовский (китаец, здоровый, лысый, Чоу Юн Фат).

Котовский: Всем стоять на месте! Одно движение, и я стреляю!

Через пару мгновений стреляет, хотя никто не двигался, но осечка.

Котовский: Судьба улыбается вам, господа. Хотите еще раз испытать ее.

Офицеры убегают.

Котовский: Анна, какая это радость — видеть вас здесь.

Анна: Здравствуйте, Григорий. Вы давно в городе?

Котовский: Только что прибыл.

Анна: Это ваш автомобиль за окном?

Котовский: Мой.

За окном стоит запыленный после дальней дороги мерседес.

Анна: И вы непременно меня прокатите?

Котовский улыбается и подмигивает.

Анна: Григорий, я вас люблю.

Котовский (Петьке): Григорий Котовский.

Петька: Петр Пустота.

Котовский: А, так вы комиссар Чапаева? Тот, которого ранило под Лозовой? Много про вас слышал. Сердечно рад видеть вас в добром здоровье.

Анна: Он еще не вполне выздоровел.

Котовский: А что у вас, собственно, произошло с этими господами?

Петька: Мы поспорили о метафизике сна.

Котовский: И тянет вас говорить на такие темы в провинциальных ресторанах.

Котовский осматривает свои револьверу. Оказывается они полностью заряжены.

Котовский: Черт бы взял эти тульские наганы. Никогда нельзя на них полагаться. Однажды я уже попал из-за них в такой переплет... Как Чапаев?

Анна: Пьет. Черт знает что творится, даже страшно. Вчера выбежал на улицу в одной рубахе, с маузером в руке, выстрелил три раза в небо, потом подумал немного, выстрелил три раза в землю и пошел спать.

Котовский: Высоко, высоко... Кстати, Петр, что эти господа думают о метафизике сна?

Петька: Так, пустое. Простите, но мне хочется на свежий воздух. У меня разболелась голова.

Анна: Да, Григорий, давайте проводим Петра домой, а там уже решим, чем занять вечер.

Петька: Благодарю, я дойду один.

Котовский: Увидимся позже.

Петька поднимается и уходит. Анна с Котовским продолжают оживленный разговор. Котовский ей что-то рассказывает, она звонко смеется.

Сцена 24. Двор. Алтай-Виднянск.

Петька идет очень грустный. Постепенно успокаивается. Из деревянной бани доносится песня (например из заставки «Таежного романа»).

Сцена 25. Баня.

Чапаев в бане. На столе большая бутыль самогона, несколько луковиц.

Петька: Василий Иванович!

Чапаев: Здорово, Петька. Я смотрю, ты уже на ногах... А то встал, надел папаху — и в город. Ты героя брось ломать. Что за слух тут такой идет, что у тебя память отшибло?

Петька: Так и есть. А кто это вам успел сказать?

Чапаев: Да Семен, кто же. Твой денщик. Ты правда что ли не помнишь ничего?

Петька: Помню только, как на поезд в Москве садились, а остальное как обрезало.

Петька: Да, вижу. Плохо дело. Я думаю, что ты, Петька, просто воду мутишь... Хочешь — мути, дело молодое.

Чапаев разливает самогон. Выпивают.

Чапаев: Чего грустный такой?

Петька: Так. Мысли.

Чапаев: Какие еще мысли?

Петька: Я, Василий Иванович, думаю о том, что любовь прекрасной женщины — это на самом деле всегда снисхождение. Потому что быть достойным такой любви просто нельзя.

Чапаев: Чиво?!

Петька: Да хватит паясничать. Я серьезно.

Чапаев: Серьезно? Ну ладно. Тогда гляди — снисхождение всегда бывает от чего-то одного к чему-то другому. От чего к чему это твое снисхождение сходит?

Петька: Ну скажем так, Василий Иванович, — не снисхождение чего-то к чему-то, а акт снисхождения, взятый сам в себе. Я бы даже сказал, онтологическое снисхождение.

Чапаев: А енто логическое снисхождение где происходит?

Петька: Я не готов говорить в таком тоне.

Чапаев: Тогда давай еще выпьем.

Выпивают.

Чапаев: Нет, ты мне скажи, где оно происходит?

Петька: Правильнее сказать, что никакого снисхождения на самом деле нет. Просто такая любовь воспринимается как снисхождение.

Чапаев: А где она воспринимается?

Петька: В сознании, Василий Иванович, в сознании.

Чапаев: То есть, по-простому говоря, в голове, да?

Петька: Грубо говоря, да.

Чапаев: А любовь где происходит?

Петька: Там же, Василий Иванович. Грубо говоря.

Чапаев: Вот. Ты, значит, спрашивал о том, как это... Всегда ли любовь — это снисхождение, так?

Петька: Так.

Чапаев: Любовь, значит, происходит у тебя в голове, да?

Петька: Да.

Чапаев: И это снисхождение тоже?

Петька: Выходит, так, Василий Иванович. И что?

Чапаев (с напускной сердитостью): Так как же ты, Петька, дошел до такой жизни, что спрашиваешь меня, своего боевого командира, всегда ли то, что происходит у тебя в голове, — это то, что происходит у тебя в голове, или не всегда?

Петька: Софистика. Софистика чистой воды.

Чапаев: Ой и здоров ты брехать, Петька. Софистика-мухлистика.

Петька: Вы что, Василий Иванович, Толстого перечитывали недавно? Опроститься решили?

Чапаев: Нам Толстых перечитывать незачем. А если ты из-за Анки горюешь, так я тебе скажу, что ко всякой бабе свой подход нужен. По Анке сохнешь, да? Угадал?... Да ты отвечай, когда тебя комдив спрашивает!

Петька: Неважно. Давайте, Василий Иванович, еще выпьем.

Выпивают. Петька как и Чапаев закусывает луковицей.

Петька: А вот вы скажите, Василий Иванович, только как на духу. Вы красный или белый?

Чапаев: Я? Сказать? Гляди, Петька. Вот перед тобой две луковицы. Одна белая, а другая красная. Посмотри на белую. А теперь на красную. А теперь на обе... Так какой ты сам — красный или белый?... Когда ты на красную луковицу смотришь, ты красным становишься? Разве оттого, что мы сознаем красных и белых, мы приобретаем цвета? И что это в нас, что может приобрести их?

Петька: Во вы загнули, Василий Иванович. Значит, ни красные, ни белые. А кто тогда мы?

Чапаев: Ты, Петька, прежде чем о сложных вещах говорить, разберись с простыми. Ведь «мы» — это сложнее, чем «я», правда?... Что ты называешь «я»?

Петька: Видимо, себя.

Чапаев: Ты можешь мне сказать, кто ты?

Петька: Петр Пустота.

Чапаев: Это твое имя. А кто тот, кто это имя носит?

Петька: Ну, можно сказать, что я — это психическая личность. Совокупность привычек, опыта... Ну знаний там, вкусов.

Чапаев: Чьи же это привычки, Петька?

Петька: Мои.

Чапаев: Так ты ж только что сказал, Петька, что ты и есть совокупность привычек. Раз эти привычки твои, то выходит, что это привычки совокупности привычек?

Петька: Звучит забавно, но, в сущности, так и есть.

Чапаев: А какие привычки бывают у привычек?

Петька: Весь этот разговор довольно примитивен. Мы ведь начали с того, кто я по своей природе. Если угодно, я полагаю себя... Ну скажем, монадой. В терминах Лейбница.

Чапаев: А кто тогда тот, кто полагает себя этой мандой?

Петька: Монада и полагает.

Чапаев: Хорошо. Насчет «кто» мы потом поговорим. А сейчас, друг милый, давай с «где» разберемся. Скажи-ка мне, где эта манда живет?

Петька: В моем сознании.

Чапаев: А сознание твое где?

Петька (стучит по голове): Вот здесь.

Чапаев: А голова твоя где?

Петька: На плечах.

Чапаев: А плечи где?

Петька: В бане.

Чапаев: А баня?

Петька: В России.

Чапаев: А Россия где?

Петька: В беде, Василий Иванович.

Чапаев: Ты это брось! Шутить будешь, когда командир прикажет. Говори.

Петька: Ну как где. На Земле.

Чапаев: А Земля где?

Петька: Во Вселенной.

Чапаев: А Вселенная где?

Петька: Сама в себе.

Чапаев: А где эта сама в себе?

Петька: В моем сознании.

Чапаев: Так что же, Петька, выходит, твое сознание — в твоем сознании?

Петька: Выходит так.

Чапаев: Так. А теперь слушай меня внимательно. В каком оно находится месте?

Петька: Не понимаю, Василий Иванович. Понятие места и есть одна из категорий сознания, так что...

Чапаев: Где это место? В каком месте находится понятие места?

Петька: Давайте, Василий Иванович, по трезвянке поговорим. Я же не философ. Лучше выпьем.

Чапаев: Был бы ты философ, я б тебя выше, чем навоз в конюшне чистить, не поставил бы. А ты у меня эскадроном командуешь. Ты ж все-все под Лозовой понял. Чего это с тобой творится? От страха, что ли? Или от радости?

Петька: Не помню ничего. Не помню.

Чапаев: Все, что мы видим, находится в нашем сознании, Петька. Поэтому сказать, что наше сознание находится где-то, нельзя. Мы находимся нигде просто потому, что нет такого места, про которое можно было бы сказать, что мы в нем находимся. Вот поэтому мы нигде...

На последних фразах голос его замедляется. Стены бани исчезают в пустоту. Некоторое время сидят молча.

Петька: Да... Не по себе.

Чапаев: Чего, пустоту раньше не видел?

Петька: Нет. Никогда.

Чапаев: А что ж ты тогда, Петька, видел?

Постепенно восстанавливается прежний интерьер.

Петька: Но мне кажется, что я и могу.

Чапаев: Попробуй.

Петька: Хорошо. Я тоже задам последовательность вопросов о местоположении.

Чапаев: Задавай, задавай.

Петька: Начнем по порядку. Вот вы видите этот самогон. А где находится этот самогон?

Чапаев: Ты что, Петька, совсем охуел? Вот же он... Знаешь, Петька, шел бы ты лучше спать.

Сцена 26. Двор. Алтай-Виднянск.

Ночь. Петька с Чапаевым выходят из бани. Петька смотрит на звездное небо.

Чапаев: Ты чего?

Петька: Красота.

Чапаев смотрит на лужу перед собой, в которой отражаются звезды. Плюет туда окурок.

Чапаев: Что меня всегда поражало, так это звездное небо под ногами и Иммануил Кант внутри нас.

Петька: Я, Василий Иванович, совершенно не понимаю, как это человеку, который путает Канта с Шопенгауэром, доверили командовать дивизией.

Подъезжает мерседес. Из салона доносится музыка и смех.

Петька: Наверно, это Котовский с Анной. Вашей пулеметчице, Василий Иванович, похоже, нравятся сильные личности в косоворотках.

Чапаев: Котовский в городе? Так что ж ты молчишь!

Чапаев подбегает к машине, обнимается с Котовским. Оживленно разговаривая поднимаются в штаб. Петька подходит к Анне.

Петька: Анна, поверьте, что мне... Мне тяжело даже вспоминать о том, как я вел себя в ресторане. Я понимаю, что этот постоянно самоутверждающийся суфражизм — вовсе не ваше настоящее качество, это просто следование определенной эстетической формуле, и то возникающее...

Анна: Уйдите, Петр, ради Бога. От вас луком пахнет. Я готова простить все, но не это.

Петька очень смущенный поднимается в свою комнату.

Сцена 27. Комната Петьки. Алтай-Виднянск.

Петька заходит в свою комнату и ложится на кровать. Стук в дверь и голос Чапаева.

Чапаев: Петька! Ты где?

Петька: Нигде!

Чапаев: Во! Молодец! Завтра благодарность объявлю перед строем. Все ведь понимаешь! Так чего весь вечер дурнем прикидывался?

Засыпает. Просыпается от стука.

Петька: Чапаев, я же просил меня не трогать!

Котовский: Это не Чапаев. Это Котовский.

Петька вытаскивает из брюк пистолет и кладет под подушку.

Петька: Входите.

Входит Котовский с жестяной коробкой леденцов и бутылкой шампанского. Садится и закуривает. Раскрывает леденцы, расставляет бокалы. Петька внимательно смотрит на него. Котовский замечает его взгляд.

Котовский: Что вы?

Петька: Да вот, подумал о нашей нынешней жизни. Бреемся, чтобы не завшиветь. Кто бы мог себе это представить лет пять назад? Непостижимо.

Котовский: Удивительно, я как раз думал о том же самом. О том, что случилось с Россией. Поэтому к вам и зашел. Своего рода импульс. Хочу поговорить.

Петька: О России?

Котовский: Именно... Я имею в виду — кто виноват?

Петька: Не знаю, а вы что думаете?

Котовский подает бокал Петьке. Чокаются.

Котовский: Интеллигенция. Кто же еще... У интеллигента, особенно у российского, который только и может жить на содержании, есть одна гнусная полудетская черта. Он никогда не боится нападать на то, что подсознательно кажется ему праведным и законным. Как ребенок, который не очень боится сделать зло своим родителям, потому что знает — дальше угла не поставят. То же и с этим мерзким классом... Интеллигент, как бы он ни измывался над устоями империи, которая его породила, отлично знает, что в ней все-таки жив был нравственный закон.

Петька: Вот как? Отчего?

Котовский: Да оттого, что если нравственный закон в ней был бы мертв, он никогда не посмел бы топтать ее устои ногами. Вы только подумайте, всех этих нынешних красных палачей раньше ссылали в сибирские села, где они целыми днями охотились на зайцев и рябчиков. Нет, интеллигент не боится топтать святыни. Интеллигент боится лишь одного — касаться темы зла и его корней, потому что справедливо полагает, что здесь его сразу выебут телеграфным столбом... Со злом заигрывать приятно — риску никакого, а выгода очевидна.

Петька: Понимаю.

Котовский: Кстати, Петр, раз уж у нас об этом речь зашла. Я слышал, у вас был кокаин.

Петька: Да, действительно. Раз уж он сам всплыл в разговоре. Угощайтесь.

Петька достает жестянку. Котовский нюхает кокаин.

Петька: И часто вы о России думаете?

Котовский: Когда жил в Шанхае, каждый день думал не менее трех раз. До того доходило, что кровь из носу шла. Потом бросил. Не хочу от чего-то зависеть.

Петька: Скажите, Григорий, а вы очень дорожите своим автомобилем?

Котовский: А что?

Петька: Мы могли бы совершить обмен. Пол этой банки за вашу коляску.

Котовский: Право же, вы искуситель. Зачем вам мое авто?

Петька: Кататься. Зачем же еще.

Котовский: Ну что же, согласен. У меня в багажнике случайно как раз есть аптечные весы...

Петька: Берите на глаз, он мне легко достался.

Котовский высыпает леденцы на стол. Отсыпает себе в жестянку кокаин. Халат Котовского раскрывается и становится видно, что вся грудь и живот в шрамах от пулевых ранений.

Петька: Откуда это у вас?

Котовский: От последней встречи с одним белогвардейским бароном. Что же, спасибо за беседу. И, Бога ради, простите мне это ночное вторжение.

Сцена 28. Двор. Алтай-Виднянск.

Утро. Петька выходит из усадьбы. На дворе красноармейцы готовятся к походу. Анна выписывает на тачанке даоский знак и фразу: «Сила ночи, сила дня — все равно одна хуйня». Демонстративно игнорирует Петьку. Петька, поигрывая ключами, подходит к мерседесу, открывает и садится. Смотрит на Анну. Анна фыркает. Петька подходит к ней, берет кисточку и пишет: «тачанка — touch Anka». Появляется на крыльце Чапаев.

Чапаев: Смирно! Равнение на знамя!... (пару секунд стоит неподвижно, а все на него смотрят)... Отлично. По коням!

Сцена 29. Дорога к барону. Алтай-Виднянск.

Петька и Чапаев в мерседесе. Сзади в тачанке Анна с Котовским. Небольшой отряд кавалеристов.

Чапаев: Тебя еще мучают эти кошмары?

Петька: Как всегда, Василий Иванович. Я хочу подробно изложить на бумаге то, что со мной происходит там, а заодно и здесь.

Чапаев: Правильно, это позволит создать в твоем кошмаре нечто вроде фиксированного центра. Тогда сон становится более реальным.

Петька: Но для чего мне фиксированный центр кошмаров, если на самом деле я хочу от них избавиться?

Чапаев: Именно для того, чтобы от них избавиться. Потому что избавиться можно только от чего-то реального.

Петька: А как мне называть вас в этих записях?

Чапаев: Нет, Петька, не зря тебе психбольница сниться. Ну какая разница, как ты будешь называть меня в своих записках. Называй меня любым именем. Хоть Чапаевым.

Петька: Чапаевым?

Чапаев: А почему нет. Можешь даже написать, что у меня были усы и после этих слов я их расправил... (Чапаев бережным движением пальцев расправляет усы)... Тебе надо начать записывать свои сны, причем стараться делать это, пока ты их помнишь в подробностях.

Петька: Забыть их невозможно. В себя придешь, так понимаешь, что это просто кошмар был, но пока он снится... Даже и непонятно, что правда на самом деле. Коляска, в которой мы сейчас едем, или тот кафельный ад, где по ночам меня мучают бесы в белых халатах.

Чапаев: Что правда на самом деле? На этот вопрос ты вряд ли найдешь ответ. Потому что на самом деле никакого самого дела нет.

Петька: Это как?

Чапаев: Эх, Петька, Петька, знавал я одного китайского коммуниста по имени Ка То Фу. Ему часто снился один сон — что он красная бабочка, летающая среди травы. И когда он просыпался, он часто не мог взять в толк, то ли это бабочке приснилось, что она занимается революционной работой, то ли это подпольщик видел сон, в котором он порхал среди цветов и трахал бабочек. Так вот, когда этого Ка То Фу арестовали в Монголии за саботаж, он на допросе так и сказал, что он на самом деле бабочка, которой все это снится. Поскольку допрашивал его сам барон Юнгерн, к которому мы сейчас отправляемся, а он человек с большим пониманием, следующий вопрос был о том, почему эта бабочка за коммунистов. А он сказал, что она вовсе не за коммунистов. Тогда его спросили, почему в таком случае бабочка занимается подрывной деятельностью. А он ответил, что все, чем занимаются люди, настолько безобразно, что нет никакой разницы, на чьей ты стороне.

Петька: И что с ним случилось?

Чапаев: Ничего. Поставили его к стенке и разбудили.

Петька (после небольшой паузы): А он?

Чапаев: Дальше полетел, надо полагать.

Петька (с усмешкой): Понимаю, Василий Иванович, понимаю.

Чапаев: Если от твоих кошмаров тебя разбудят таким же способом, как этого китайца, ты всего-навсего попадешь из одного сна в другой. Так ты и мотался всю вечность. Но если ты поймешь, что абсолютно все происходящее с тобой — это просто сон, тогда будет совершенно неважно, что тебе приснится. А когда после этого ты проснешься, ты проснешься уже по-настоящему. И навсегда... Если, конечно, захочешь.

Сцена 30. Врата во владения барона.

Отряд подъезжает к небольшим глиняным строениям. Вокруг степь из заставки.

Петька: Василий Иванович, зачем нам встречаться с белым бароном. Или он хочет обсудить условия капитуляции?

Чапаев: Барон Юргерн — это защитник Внутренней Монголии. Про него говорят, что он инкарнация бога войны. Но мы здесь личному делу.

Чапаев выходит из машины и идет к воротам, ведущим к внутреннему дворику дома. Из ворот выходит Барон (огромный качок, наподобие бойцов реслинга).

Чапаев: Здравствуйте, барон.

Барон: Добрый день.

Чапаев: Я опять с просьбой. Вы помните Григория Котовского?

Барон: Помню. А что с ним случилось?

Чапаев: Я никак не могу объяснить ему, что такое ум. Все, что можно сказать, я уже много раз ему говорил, так что нужна демонстрация, барон, нечто такое, чего он уже не смог бы игнорировать.

Барон: Кто это?

Чапаев: Это мой комиссар Петр Пустота.

Барон: Он здесь по тому же делу?

Чапаев: В общем да.

К ним подходят Петька и Котовский.

Барон: Григорий, сколько лет... Судя по вашей бледности, вы так рады меня видеть, что вся ваша кровь прилила к сердцу.

Котовский: Да нет, барон. Это из-за мыслей о России.

Барон: А, опять вы за старое. Не одобряю. Но, однако, не будем терять времени. Не пойти ли нам погулять?

Барон и Котовский (нехотя и оглядываясь) уходят внутрь.

Петька: А что там?

Чапаев: Не хочу портить вам впечатления.

Раздается выстрел. Через некоторое время еще один. Вновь появляется Барон.

Чапаев: А теперь вы, Петр.

Сцена 31. Внутренний дворик владений Барона.

Петька и Барон входят во внутренний дворик.

Петька: Послушайте, барон, если вы собираетесь меня разбудить, как этого китайца...

Чапаев: Ну что вы. Чапаев небось понарассказывал вам всяких ужасов. Я не такой. Прогуляемся среди костров, посмотрим, как наши ребята.

Петька: Я не вижу никаких...

Петька и Барон подходят к глиняной хижине. Двери открыты. За дверьми непроглядная тьма. Петька оборачивается назад и видит около ворот лежащего в луже крови Котовского. Он смотрит в небо. Моргает. Барон неожиданно толкает Петьку в спину и тот проваливается в дверной проем.

Сцена 32. Владения Барона.

Ночь. Пустыня. Насколько хватает глаз, горят костры. У каждого сидят люди.

Петька: Что же это такое?

Барон: Теперь, я полагаю, видите. Это один из филиалов загробного мира, тот, что по моей части. Сюда попадают главным образом лица, при жизни бывшие воинами. Может быть, вы слышали про Валгаллу?

Петька: Слышал.

Барон: Вот это она и есть. Только, к сожалению, сюда попадают не только воины, но и всякая шелупонь, которая много стреляла при жизни. Бандиты, убийцы — удивительная бывает мразь. Вот поэтому и приходится ходить и проверять. Иногда даже кажется, что работаешь здесь чем-то вроде лесника.

Петька и Барон перемещаются к одному из костров. Группа советских и немецких солдат времен Великой Отечественной пьет спирт из железных кружек. Играет баян и губная гармошка. Барон и Петька незаметно проходят мимо. Следующий костер. Там сидят два бандита. Голые, в простынях, с пистолетами. Увидев Барона испугались, но держатся.

Барон: Кто такие?

Бандит №1: Фили Монгола бойцы.

Барон: Как сюда попали?

Бандит №1: Нас по ошибке завалили, командир.

Барон: По ошибке никого не валят.

Бандит №2: В натуре, по ошибке. В сауне. За налоговиков приняли.

Барон: Понятно.

Барон дует на огонь, он почти тухнет, остается маленький язычок. Бандиты застывают и покрываются инеем. Барон и Петька двигаются дальше. От скорости огни превращаются в линии. Неожиданно появляется костер. Вокруг сидят Володин, Колян и Шурик. Барон и Петька устремляются к ним. Володин их замечает, потом остальные. Паника. Барон бросает лимонку в костер. Вспышка и все исчезают.

Петька: Скажите, Барон, а отчего все вокруг так вас боятся? Не хочу вас обидеть, выглядите вы конечно внушительно, но в вашем облике на мой взгляд нет ничего страшного.

Барон: Не все видят то же самое, что вы.

Петька: А что тогда видят остальные?

Барон: Не буду утомлять вас деталями. Скажу только, что во всех шести руках у меня острые сабли.

Петька: Какой же из ваших обликов настоящий?

Барон: Настоящего у меня, к сожалению, нет... Чапаев просил меня объяснить вам одну вещь, Петр. Вы до сих пор отчего-то думаете, что мир ваших снов менее реален, чем то пространство, где вы пьянствуете с Чапаевым в баньке.

Петька: Вы не совсем правы.

Барон: Это отчего же?

Петька: Да хотя бы оттого, что в конце концов я возвращаюсь в реальный мир. Туда, где я, по вашему выражению, пьянствую с Чапаевым в баньке. Нет, на интеллектуальном уровне я хорошо понимаю, что вы хотите сказать. Больше того, я даже замечал, что в тот момент, когда кошмар снится, он настолько реален, что нет никакой возможности понять, что это всего лишь сон. Можно так же трогать предметы, щипать себя...

Барон: Но тогда каким образом вы отличаете сон от бодрствования?

Петька: А таким, что когда я бодрствую, у меня есть четкое и недвусмысленное ощущение реальности происходящего. Вот как сейчас.

Барон: А сейчас, значит, оно у вас есть?

Петька: В общем, да. Хотя ситуация, надо признать, необычная.

Во время разговора панорамные съемки Валгаллы. Общий план с ночным небом.

Барон: Чапаев попросил меня взять вас с собой, чтобы вы хоть раз оказались в месте, которое не имеет никакого отношения ни к вашим кошмарам о доме умалишенных, ни к вашим кошмарам о Чапаеве. Внимательно поглядите вокруг. В этом месте оба ваших навязчивых сна одинаково иллюзорны. Стоит мне бросить вас у костра одного, и вы поймете, о чем я говорю. Где Чапаев и Анна? Где мир с кафельными стенами и рассыпающимися в прах бюстами Аристотеля? Сейчас их нет нигде, и, больше того, вы точно знаете, что нет никакого места, где они могли бы существовать, потому что именно вы и есть та возможность, тот единственный способ, которым все эти психбольницы и гражданские войны приходят в мир.

Петька (внимательно оглядываясь): Мне кажется, я понимаю...

Барон распадается на части. Затем на части начинает распадаться окружающее пространство. Экран темнеет. Несколько секунд в темноте.