— … Вошед в квартиру, Трифилий Варахасиевич не снимая ни мундира, ниже башмаков, а только определив на гвоздь фуражку, проследовал в гостиную и приблизился к шкапу. Здесь Трифилий Варахасиевич принялся выбирать ключ с обнаружившейся на его поясе связки, высунув кончик языка и выражая лицом своим род крайнего предвкушения, могущего по силе своей перевесить самое удовольствие. Всякому русскому человеку известно, что ожидало вернувшегося из присутствия петербургского чиновника с жалованием не слишком высоким для посещения после службы ресторана, однако же и не настолько низким, чтобы уронить себя до ординарной распивочной, в закрытом от жены шкапе.

Подобрав, наконец, ключ, Трифилий Варахасиевич поворочал им в замочной скважине и приоткрыл дверь шкапа. В шкапе сидел Бабай.

— Бабай?! – выдохнул зачарованный Виктор Олегович™, прижав руки к груди.

— Бабай, — кивнул Николай Васильевич™ Гоголь, откинув мироновским движением упавшую при этом на глаза челку.

— Трифилий Варахасиевич осенил себя крестным знамением и, оступаясь на каждом шагу, задом попятился к двери. Бабай осуждающе покачал головой и притворил шкап изнутри.

«Митрофа-а-ан!», — закричал Трифилий Варахасиевич, выбегая из комнаты и едва не убившись об порог. Митрофан не откликался. Трифилий Варахасиевич шатающимся шагом отправился в ванную комнату, слить себе на голову из кувшина холодной воды. Самостоятельно проделать такое было весьма затруднительно, и зажмурившийся Трифилий Варахасиевич изредка открывал один глаз, ровняя по отражению в зеркале норовящюю забраться за ворот мундира струю. В один из таких моментов глаз чиновника остался открытым долее обычного и даже несколько выступил из черепа за обозначенные ему анатомией границы. Из отражения в зеркале Трифилию Варахасиевичу подмигивала сидящая в дальнем углу ванной комнаты в жестяном тазу с замоченным исподнем мавка…

Внизу экрана под длинной горизонтальной линией появилась надпись «мавка – русалка (малорос.)»

— Что? – обратил внимание на сноску Николай Васильевич™. – А, ну да. Она достала из таза любимые панталоны Трифилия Варахасиевича в зеленый горошек и, протянув их последнему, весело расхохоталась. Чиновник уронил кувшин на пол и стал медленно поворачиваться к русалке.

— Вот дурак! – не сдержался Виктор Олегович™.

— Дурак, — кивнул Николай Васильевич™, пристально наблюдая за реакцией Виктора Олеговича™.

— Николай Васильевич! – вскрикнул Виктор Олегович™ опомнившись, у нас 10 секунд до эфира. – Бегом на исходную позицию.

* * *

Гость вышел из-за кулис и, что-то напевая себе под нос, плавно-пружинящей походкой направился к своему креслу рядом с Виктором Олеговичем™. На нем были черные лакированные туфли и фрачный костюм…

— Я тобі заграю на волторні або, може, трубі, є-є, є-є, є-й…

… копну дредов на голове Николая Васильевича™ Гоголя венчала вязанная трехцветная шапочка. Во рту классика сладковато дымился сверток, на который, вероятно, ушел полный газетный лист «Вестника сансары» (согласно хорошо различимому заголовку на борту).

— Сонце вийде з-за хмари, та по покрівлі загрюкотять дощі. Джага-джага.

Николай Васильевич™ от души затянулся, укоротив сверток на несколько сантиметров (от яти до твердого знака), и уселся рядом с Виктором Олеговичем™, с интересом рассматривая последнего.

— Гм, — сказал Виктор Олегович™. – Я вообще-то не совсем это имел в виду, когда говорил об эффектном выходе.

Николай Васильевич рассмеялся и щелкнул пальцами. Дреды и шапочка волшебным образом растворились в воздухе. Классик поправил челку ладонью:

— Ну, пошутил, пошутил…

— Так вы все-таки употребляете? Это, типа, первый вопрос от телезрителей.

Николай Васильевич™ посмотрел на косяк в своей руке. Косяк незамедлительно обернулся совершенно цивильным чубуком соответствующей длины.

— Провокация в прямом эфире? – подмигнул классик Виктору Олеговичу™.

— Но, строго между нами, — добавил он шепотом, наклонившись к Виктору Олеговичу™, — у меня под Полтавой этаких приятностей – десять гектаров. Я ее в ревизской сказке веревочным сырьем обозначаю.

— И что полиция? – шепотом спросил Виктор Олегович™.

— Не знаю как у вас, а у нас — и в ус не дует. Просвященный век.

— Надо же. А говорят – крепостное право, самодержавие…

— Это все сущие пустяки, — улыбнулся Николай Васильевич™.

— Н-да, а вот еще вопрос: вы все-таки умерли, или вас живым похоронили?

— Вот оно, — печально заметил Николай Васильевич™, — после всего титанического труда по закладыванию основ русской классической литературы у потомков ко мне только один вопрос: «куда после смерти делся ваш череп?». Хоть бы кто спросил, где искать копию второго тома «Мертвых душ»…

— А где искать копию второго тома «Мертвых душ»? – оживился Виктор Олегович™.

— В трех шагах к востоку от черепа.

Виктор Олегович™ потупился:

— Такой интерес к вашей личности понятен… Все мы, в конце концов вышли из вашей «Шинели»…

— …не шинель, а проходной двор…

— …ну, и: выдающемуся мистику – соответствующие вопросы.

— От иконы постмодернизма слышу.

— Оставьте меня, зачем вы меня обижаете? – сказал Виктор Олегович™.

– Вот еще спрашивают: отчего вы не были женаты? – задал следующий вопрос Виктор Олегович™.

— Кто бы говорил.

— Я-то еще успею. Тьфу-тьфу-тьфу. И вообще, это ваше интервью, а не мое.

— Вот в наше время никаких интервью не было, и сочинители спокойно выполняли свои прямые обязанности.

— Не скажите. Интервью — тоже ничего себе жанр.

— Вам виднее. А кто хоть спрашивает? Какая-нибудь бель фаталь или как это теперь у вас называется? — заерзал на кресле Николай Васильевич™.

— У нас это теперь называется кул чик.

— Куи?

— Невермайнд. Нет, ну мы действительно беседуем с вами про всякую ерунду! А надо, наверное, про что-нибудь глобальное, насущное. Вы, все-таки, Гоголь.

— Спросите, как я отношусь к публикации своих произведений в Интернете.

— Издеваетесь?

— А что у вас глобального-то осталось кроме экономики? Вообще, с такими вопросами – это ко Льву Николаевичу™, он любит.

— Дался вам всем этот Лев Николаевич™!

— А чего он мозг сосёт?

— О, кстати, как вы относитесь к критикам?

— Ну, о критиках, коллега, двух мнений быть не может.

— Не говорите! Есть один такой…

— Вы, однако же, осторожней! У нас, на Руси, ведь как?

— … все любит скорее развернуться, нежели съежиться? – не понял Виктор Олегович™.

— Да нет же! У нас, на Руси, если скажешь об ком-нибудь одном из, положим, критиков, то непременно всякий критик подумает на себя. И обернется все это в итоге прескверной кляузой.

— Не, теперь сначала кляуза, а уж потом начинается перетягивание дискурса. – Виктор Олегович™ немного подумал и поправился, — продолжается.

— До чего достиг прогресс!

Виктор Олегович™ взглянул на студийные часы и вскрикнул:

— Мы с вами заболтались и перебрали эфирного времени! Алё, сколько у нас еще?

У вас еще 166 знаков с пробелами.

— Ну, так что там с Трифилием Варахасиевичем-то?!

— Интересно?

— Интересно!

— Известно что. Кувшин, натурально, вдребезги, а наш Трифилий поворачивается к русалке и тут…

[ FAQ/ЧаВО ]  [ 100 историй ]  [ RSS feed ]  [ victorolegowich ]